Комиссар опустил руку. Нет, он не испугался. Но было что-то этакое в фигуре кимовца. Четко ощущалось, что схвати комиссар значок, дерни — тут и останешься с пулей в башке. Да и остальные комсомольцы как-то… как будто ощетинились.
— Винтовка почему без штыка? — перевел комиссар разговор на другое.
— Пристреляна без штыка. Снайперский вариант.
Комиссар недоверчиво прищурился. Снайпер? Редкий зверь.
— Старшина! — позвал комиссар. — Захаров! Прими пополнение! Патронов им выдели, распредели как-нибудь!
И добавил уже для комсомольцев:
— Ну что, москвичи, патроны для вас найдем, а вот еды, к сожалению, нет. Ресторан немножко отстал, но к вечеру обещались!
— Мы еду и не просим, — все так же сухо сказал кимовец. — Все равно здесь все останемся. Мы позиции не бросаем. Разрешите приступить к обустройству ячеек, товарищ батальонный комиссар?
— Разрешаю, — усмехнулся комиссар. — Идите. Не до споров сейчас, врага бить надо. А вот после боя договорим.
Комсомольцы ушли на позиции. Комиссар проводил их взглядом. Двенадцать сопливых пацанов и одна девчонка-санинструктор, самая крупная среди них, кстати. Такая, пожалуй, запросто на себе раненого вытащит. Не то что остальные задохлики — винтовки при ходьбе прикладами за землю цепляют! Пополнение, мать их…
Он со злостью оглядел поле. Место для позиций неудачное, но нет рядом подходящих для обороны мест. Ни высотки, ни крутого берега реки — чистое поле, обходи по флангам кто хочешь и на чем хочешь! Бойцов — на одну усиленную роту, да и те уже битые, пуганые, внутренне уже готовы отступать. А отступать нельзя. Приказ — стоять насмерть.
Комиссар выругался и собрался снова бегать вдоль окопов. Подбодрить, поддержать, приказать. Бойцы должны видеть, что командир — с ними. И если что — шлепнет без сомнений.
И тут наконец от сборного пункта прибыло настоящее подкрепление. Две сорокапятки. Всего две. Но — пушки! А с пушками есть надежда остановить и броневики, и, если повезет, и танки! Не уничтожить, нет, хотя бы остановить, и то хлеб!
Молоденький лейтенант-артиллерист слегка убавил его радость, когда сказал, сколько и каких снарядов приходится на один ствол. Комиссар тоскливо выругался, но потом махнул рукой и успокоился. В конце концов, десять осколочных снарядов — это намного лучше, чем вообще ничего!
Комиссар быстро договорился с артиллеристами, что те встанут под прикрытием линии окопов, и даже отправил им в помощь отделение бойцов, чтоб помогли обваловать позиции. Бойцы поднимались с ворчанием, неохотно. Они все и так вымотались на рытье окопов и на дядю пахать явно не стремились. Комиссар мгновенно озверел, с размаху влепил ближайшему в ухо и бешено зашипел:
— Что, твари, без пушек против танков хотите остаться⁈ Приказы старшего по званию отказываетесь выполнять? Застрелю! Бегом!
Бойцы прониклись серьезностью момента, подхватили лопаты и тяжело побежали. Комиссар усмехнулся с мрачным удовлетворением. Это война, сволочи, тут уговаривать не будут!
Бой начался как-то быстро и обыденно. Выкатилась из-за дальнего леса парочка броневиков, раскатилась в стороны от дороги, хлестнула пулеметными очередями по красноармейским позициям, и началось. Развернулась в длинную цепь пехота, пошла перебежками за броневиками, ахнула торопливо сорокапятка, оглушительно затрещали винтовки.
— Беречь патроны! — заорал батальонный комиссар. — Подпустить на дистанцию поражения! Подпустить!
Не выдержал и побежал по окопам, тычками и криками восстанавливая порядок. Опомнились и подключились сержанты, и скоро только одна винтовка на фланге била редко и неторопливо.
— С-сука! — вызверился комиссар и помчался, пригибаясь, туда.
Влетел в окоп, увидел, как дернулась от выстрела сутулая спина кимовца, в ярости схватил его за воротник.
— Отпусти, — внятно сказал стрелок. — Я пулеметчиков выбиваю.
Комиссар выдохнул и отпустил. Хотел сказать что-нибудь язвительное, но тут вдруг взметнулась земля, и по голове тупо ударило. Снаряд, отстраненно понял он. Засекли снайпера. Поднялся на ноги, выплюнул землю, выглянул из окопа. Так и есть, танки. Три серые коробочки неторопливо ползли по полю. Вроде и немного — но танки! А у артиллеристов только осколочные снаряды.
Через несколько минут артиллеристов можно было уже не учитывать. Немецкие танкисты уничтожили стоящие в чистом поле пушки быстро и умело. И снова поползли вперед. А за ними — броневики. А за броневиками пошла пехота…
И бойцы побежали. Сначала по одному, ползком, а потом словно лавина сорвалась. Слепая, обезумевшая лавина.
— Куда⁈ — потрясал наганом батальонный комиссар. — Стоять! Назад!
Его торопливо оббегали с обезумевшими лицами. Комиссар выстрелил раз и другой — никакого результата. Торопливо бросился обратно в окопы. Тут же наткнулся на убитую комсомолку-санинструктора. Девушка лежала, широко раскинув руки, перечеркнутая пулеметной очередью. Ее винтовка сиротливо валялась на бруствере — она стреляла до последнего момента своей короткой жизни.
Он нашел комсомольцев на левом фланге, у самой дороги. Они лежали, вжавшись в землю, и стреляли расчетливо и не спеша, как будто не на них ползла неотвратимая бронированная смерть. Двое пареньков возились с пулеметом, торопливо расчищали лопатками сектор для стрельбы.
— Одна лента осталась! — сверкнул зубами один из них. — Надо потратить с толком!
А потом комсомолец вдруг дернулся, провернулся и упал. Шальная пуля попала безошибочно, точно в голову.
Кимовец-снайпер перестал стрелять, обернулся. Глянул на комиссара пронзительно и нечеловечески остро.
— Что, комиссар, всех перестрелял, некому больше пойти с гранатами под танки? — донесся до комиссара его хриплый голос.
Комиссару стало страшно. Он вспомнил, где и от кого слышал эти слова.
Ударил совсем близко разрыв. Комиссар пригнулся и невольно отступил. А потом развернулся и побежал.
За его спиной снова звонко выстрелила винтовка. И еще раз. И еще. Комсомольский добровольческий полк вел свой последний бой, старался забрать как можно больше вражеских жизней, чтоб именно их не хватило гитлеровцам под стенами Москвы.
Четко застучал станковый пулемет, страшным фланговым огнем выкашивая пехоту — и исчез во взрыве. Последний раз выстрелила снайперка, сверкнула саперная лопатка, дико закричал гитлеровец с разрубленным плечом, и автоматные очереди многократно перечеркнули грудь отчаянного кимовца…
А батальонный комиссар Галан через трое суток вышел с группой бойцов к сборному пункту. Повелительно приказал бойцам заградотряда проводить его к командиру, но пограничники скользнули равнодушными взглядами по его знакам различия, по документам — и провели совсем в другую сторону…
— Левка! — вырвалось радостное у батальонного комиссара при виде знакомой фигуры с шинелью, наброшенной на плечи.
Лев Мехлис бросил на него холодный взгляд и словно не узнал.
— Это он сбежал из прикрытия переправы? Расстрелять. Перед строем.
И Лев Мехлис стремительно ушел, явно на втором шаге выкинув личность приговоренного из головы.
— А что я мог сделать один против танков? — крикнул батальонный комиссар Галан. — Я не виноват!
Дуло винтовки равнодушно ткнуло ему под лопатку.
И в последний миг его жизни вдруг встало перед его глазами давнее, вроде бы надежно вычеркнутое из памяти событие.
— Что же ты творишь⁈ — словно издалека снова хрипел ему голос непонятного музыканта. — Всех сожгли костры революции, с кем встанешь против танков⁈
Усмехнулся на эти слова бывший капитан ВЧК-ОГПУ Леонид Галан. Мол, да, славно поработал и не жалею ни о чем!Перестрелял, передавил романтиков революции, победил безоговорочно! Потому что во всех своих ипостасях, всегда Леонид Галан оставался боевым псом сильного государства. А романтики сильному государству… не нужны. Неудобные они. Спорят, вопросы задают, на все имеют свое мнение. Ну вот их и нет.
Поэтому он поднял голову смело и принял заслуженную смерть от своего сильного государства бестрепетно, без сомнений в сердце.
