— Слышу я, какие песни поет страна, — неохотно сказал Левка. — Прекрасные песни. Но лживые. А я, Марат, в творчестве до лжи никогда не опускался.

— Что?

— То. Ты слушай, слушай.

Длинные пальцы легко побежали по клавишам.

— Это Дворянинова, Марат. Серебряный голос века. «Я в мыслях с тобой служу, с тобою хожу на ученья, в прицелы, прищурясь, гляжу и в город хожу в увольненья»… Прекрасная песня, прекрасный образ армии. А в действительности? Дедовщина, мерзкая и гнусная уголовщина по сути своей. Да еще поддерживается офицерами. Сколько ребят забито в армии до смерти, сколько инвалидов, суицидников? Нормально, да? Мы для этого революцию поддержали, Марат? Но мы слушаем Дворянинову и верим ей, что у нас все хорошо.

— Наша армия… — хрипло возразил Марат. — Наша армия нацизм стерла с лица земли!

— Разве это оправдывает или искупает нынешние непотребства? Но ты слушай, слушай. Узнаешь?

— «Маленький принц», — хмуро сказал Марат. — «Венок Дуная». «Песня остается с человеком». «Подмосковный городок». «Русское поле». «Главное, ребята, сердцем не стареть». И чем тебя эти песни не устраивают? Тоже плохие?

— Хорошие, — тоскливо сказал Левка. — Очень хорошие. Талантливые. В будущем это время назовут золотым песенным веком. Только эти песни рисуют другую страну. Не ту, в которой мы живем. Другую. Выдуманную. Чистую, красивую, с романтиками и мечтателями, с великими стройками и трудовыми подвигами… а ничего этого нет.

— Так, может, так и надо, а? — спросил Марат. — Искусство и должно облагораживать, звать к светлому, к мечте, разве не так?

Левка пожал плечами и встал из-за пианино.

— Да, так сейчас считается. А я считаю — ложь есть ложь. Нет лжи во спасение, нет лжи в воспитательных целях, есть просто вранье, инструмент мошенников.

— Левка…

— Ребята с горящими сердцами — они и сейчас есть, Марат. И много их пока что. Ко мне в Дом культуры толпами ходят. Но вот поверят книгам, поверят песням, красивому образу социалистического государства… а потом столкнутся с реальной жизнью. И верить государству перестанут. Что им останется? Уйти в запой от бессмысленности жизни? Мы для этого революцию поддержали, Марат? Для этого⁈

— Ты действительно диссидент! — сердито сказал Марат. — Наша страна строит великие ГЭС, заводы, возвращает жизнь в пустыни — а у тебя все плохо!

— У меня, Марат, смотрящий от уголовников на город поставлен! Вор распоряжается жизнью города! Шпана пьяная на каждом углу! Я ребят из ансамбля вынужден после вечерних репетиций домой провожать! Возле каждого кинотеатра, возле каждой танцплощадки, в каждом сквере и парке свои блатные «короли»! А ты мне про великие стройки социализма, про трудовые подвиги в тайге! Не подвиги это, а презрение к нуждам простых людей! Весь мир строит ГЭС без всяких подвигов, и только мы — с великими трудностями, с ночевками у костров! Слышал песню, сама Пахмутова с мужем сотворила? «Хмурая тайга, скалы грозные да ветры с Ангары! Шли мы сквозь снега, песней зажигая костры!» Наверняка слышал, каждый вечер из радиоточек долбит по мозгам! Гениальная музыка, только в жизни не песней костры надо разжигать, а работать в нормальных условиях, в нормальной полярной спецодежде с подогревом, а жить в передвижных модулях со всеми удобствами, по одному в комнате, как во всем мире принято, а не как у нас, в промерзлых бараках! Не веришь мне, спроси у Димки, он тебе таких матов про наши стройки выдаст — уши завянут!

— Тише, тише! — усмехнулся Марат. — Какой-то ты нервный, Левка. Тебе точно жениться надо, детей растить, тогда всякую дурь из головы вынесет. Чего на Любке не женился, а? Ты же в нее влюблен был.

— Мы все в нее были влюблены. А она — в Димку. Что касаемо именно меня и ее — в последний ее приезд три года назад я ей это предложил. И она прямо и честно мне объяснила, что ее тянет к молодым. Как, собственно, и меня тоже, и вообще любого нормального человека. Любовь, молодость и дети неразрывно связаны и в отдельности существовать не могут. Старикам там нет места.

— Ты что, хочешь сказать, что юная девушка не способна полюбить возрастного мужчину? — уязвленно спросил Марат.

— Я не хочу сказать, я сказал. Вернее, сказала Любка и так серьезно обосновала, что я с ней согласился. Юная девушка, конечно, способна полюбить, только не мужчину, а его статус, положение в обществе, его деньги, наконец. Ну, знаешь, как это бывает в театрах: юные актрисы почему-то сплошь и рядом влюбляются в пожилых главных режиссеров, а не в пожилых дворников. Ну ни одна не вышла замуж за старого осветителя! А как главный режиссер, так и замуж выходят за семидесятилетних, и детей рожают! Странно, да? Морщины и редкие зубы, видишь ли, сами по себе не очень привлекательны, только вкупе с элитным положением. Я так думаю. И Любка тоже.

— Однако на Любку до сих пор все засматриваются, — ровным голосом заметил Марат. — Хотя она наша ровесница.

— Она и это объяснила, — усмехнулся Левка. — Умение вызвать влечение — часть ее профессиональных навыков. Любка умеет себя подать. Но в быту это не прокатывает, и получил бы я в жены возрастную тетку с обвисшей кожей и набором болячек, у которой к вечеру основное желание — улечься спать и чтоб не мешали. Так что мы решили остаться добрыми друзьями и тему закрыли.

Марат мрачно помолчал, подумал о своем.

— Но есть же много одиноких и несчастных, — буркнул в итоге он. — С детьми на руках, с трудностями в жизни. Почему б такой не помочь? Не из любви, из простой человечности?

— А я помогаю, — спокойно сказал Левка. — Только для этого вовсе не обязательно укладывать юную маму в трудной жизненной ситуации себе в постель. Можно просто помочь, без оплаты помощи телом.

Марат дернулся, хотел возразить и вдруг передумал.

— Стоп, — озадаченно сказал он. — До меня только сейчас дошло. Ты сказал, что разговаривал с Любкой три года назад. Но она же давно сбежала из страны и отстранилась от дел социализма!

— Это же Любка. Ей границы не преграда, не так уж они на замке, как хвастаются в наших фильмах. И ни от чего она не отстранилась. Любка на данный момент — оперативница Коминтерна, отвечает за советское направление. Потому бывает у нас довольно часто.

— Коминтерн распущен в сорок третьем году приказом Сталина.

— Ну… официально да. Сам должен понимать, как это делается. Он приказал, а его не услышали. Приказы Сталина за рубежом силы не имеют. Мало ли что он там распустил, кого это волнует? Всегда были, есть и останутся мыслители, которые считают, что коммунизм неизбежен. Организация старых большевиков, например, Коминтерн и есть. В том числе. Никуда не делся, работает по-прежнему. Только не афиширует свое существование.

— Значит, Любка у нас бывает часто, — хмуро пробормотал Марат. — А почему мне не сказали?

— Ну ты нам тоже не сказал, что вернулся в армию, — мягко заметил Левка. — И не просто в армию, а в Главное разведуправление. Вот мы и решили не ставить тебя в неловкое положение. Ты же по долгу службы обязан сообщать о таких контактах начальству, а Любке оно зачем?

— Я не сказал, потому что подписку давал о неразглашении, — буркнул Марат.

— Вот и мы так подумали, что у тебя подписка и военная служба.

Марат помолчал, опустив голову.

— Вот, значит, как? Ну ладно. Рад был с тобой повидаться, узнать, что у тебя все в порядке. У меня скоро поезд.

— Заглядывай, если что, — вежливо отозвался Левка.

У дверей Марат вдруг остановился. И усмехнулся.

— А вот насчет смотрящего за городом. Мы хоть и армия, но о гражданских делах в курсе. У нас в армии странные слухи ходят про твой городок. То, что у вас уже четвертый за два года смотрящий — это, случаем, не твоя работа?

Левка задумался.

— Все убиты разными способами, — в результате сказал он. — Бытовыми предметами, не подпадающими под определение оружия. Знаешь же, как это бывает: начали выпивать вроде друзьями, а потом слово за слово, табуреткой по голове… ну или кухонным ножом в горло. И вообще — свидетелей и следов нет, значит, не я. А что они, в самом-то деле, настолько обнаглели? Уголовника ставят контролировать город!