— Угу. Не ты, значит. А массовый падеж в преступной среде твоего города– тоже не ты? Там еще знак такой характерный оставляли — изображение белой стрелы…
— Ну, как раз белая стрела — это просто, — улыбнулся Левка. — Надо всего лишь носить с собой мелок. Завернул в газетку, сунул в карман, только и всего. На, держи. На всякий случай. А падеж — это не я, это к ветеринарам надо. По скоту они у нас специалисты. А уголовники и есть скоты самые натуральные.
Марат машинально взял мелок. Покрутил в руках и опустил в карман пиджака.
— Тебя вычислить очень просто, — тихо заметил он. — Кроме тебя, такое организовать в вашем городе больше никто не способен. Других вариантов нет, только ты.
— Но для этого надо, чтоб мои бывшие коллеги заинтересовались, — криво усмехнулся Левка. — А уголовкой у нас занимается милиция.
— Да? «Белая стрела» — это уже организация! А организации — область интереса КГБ! Левка, живи мирно, я тебя очень прошу!
— Ты сказал, я тебя услышал.
Левка вдруг шагнул ближе, и в глазах его сверкнул огонь.
— А ты ведь сбегаешь, Марат. Твоя командировка в страны с жарким и влажным климатом — это ведь бегство от того, что творится со страной? А там, в джунглях — снова юность революции, снова боевое нерушимое братство… ты так считаешь. Верно?
— От кого узнал? — резко спросил Марат.
— Я вижу будущее, Марат, ты забыл? Мы вообще-то все способны видеть, да не каждый отваживается смотреть правде в глаза. А я этому с детства обучен. И вот что, Марат… Помнишь, я тебе в детстве про огонь говорил? Я только сейчас понял. Огонь — это напалм. Он ждет тебя. Затаился и ждет. Береги себя. Удачи.
Марат вздрогнул. Еле заметно кивнул. И ушел не прощаясь.
Поезд у него на самом деле утром, и ночь Марат планировал провести в задушевных беседах с лучшим другом, но вот… не сложилось. Эх, Левка. Теперь только и остается, что гулять по городу до утра. Ну или сидеть всю ночь на вокзале, но на вокзалах за свою военную жизнь он насиделся до отвращения, так что гулять. Пока ноги держат, а там будет видно.
Он шел по главной улице городка, имени Ленина, естественно, и лениво поглядывал по сторонам. Магазины давно закрылись, и народу на тротуарах наблюдалось немного. Прошли от кинотеатра компании с вечернего сеанса, потом встретилась группа народных дружинников. Три немолодых тетки и пара мужичков при них никакой охраной общественного порядка не занимались, просто отбывали положенные часы ради прибавки пары дней к отпуску. И шли они плохо. Окружающее не отслеживали, с главной улицы не уходили, служебные входы в магазины на предмет взлома не проверяли. Да и что с них взять? Кто бы их учил, кому это надо? Левка, конечно, тут же заявил бы, что милиция боится давать боевые навыки своему народу, но на самом деле, как считал Марат — обычное разгильдяйство и нежелание работать. Давно уже нет зубастых яростных комсомольских опердружин, которые готовили они с Колькой. Вот там были ребята! Все уголовнички на районе быстро перековались в передовики коммунистического труда! Кто успел убежать, разумеется. Да и нет теперь такой потребности в боевых дружинах, наверно. Белогвардейцы кончились еще до войны, кулаки и нэпманы тоже… А Левка просто хочет видеть во всем только плохое! Эх, Левка…
Под открытым окном пятиэтажки он немного постоял, послушал музыку. Из радиоточки в квартире на первом этаже лилась завораживающая музыка. Эдита Пьеха, «Венок Дуная». Красиво поет французская полька, не отнять. Вот оно, доказательство правильности пути! Не нужны певице всякие Франции, в Советском Союзе лучше! И как поет! Раскрылся голос в полную мощь в свободном воздухе первой страны Советов! А Левке все не нравится! Ложь, говорит!
Марат прислонился плечом к тополю и задумался. Плохо прошла встреча с другом, неожиданно плохо. Как будто подменили обоих. Но ведь так не может быть? Левка — он же… ближе брата! Как получилось, что они начали бросаться взаимными обвинениями? Неужели действительно стал предателем-диссидентом?
Марат поморщился. Странная встреча, очень странная, и в ней следовало разобраться. А для этого — успокоиться. Когда-то давно, еще в юности, умница Колька обучил всех интересной методике «взгляда со стороны». Гениальный такой концентрат дыхательных техник, самоанализа и стальной воли. Что неожиданно, тесно смыкающийся с одной экзотической школой рукопашного боя, которая в последние годы вдруг всплыла в памяти…
И Марат сделал то, что давно должен был сделать. Успокоился. Отстранился от ситуации. И начал холодно разбираться в ситуации. И поставил вопросы: кто начал агрессию и в чем Левка прав. Как предупреждал Колька, второй вопрос — самый трудный. Не хочется людям искать правоту противника. Но чтоб разобраться в ситуации — надо. И Марат умел это делать.
Через четверть часа он озадаченно потер затылок. Неприятный вывод напрашивался, очень неприятный для него. Если глянуть непредвзято, он сам пришел уже с готовностью нападать и обвинять. А Левка оставался прежним, эмоциональным и открытым, поэтом и музыкантом с остро чувствующей, ранимой душой.
Дурак, уныло констатировал Марат. В себе не разобрался, решил на лучшем друге отыграться. Ох и дурак. Откуда агрессивность-то? Да вот с того решения, когда вернулся в военную разведку и принял перед ней обязательства. А друзей отодвинул. Потому и накидывался на Левку, что хотел сам себе доказать, что именно он прав. Запутался во второстепенном, главное забыл. А главное — это костры революции, и только они. А в свете костров революции самое главное в жизни — его друзья. Не разведка, друзья. С которыми и судьбу этой самой разведки в юности доводилось определять, и не единожды. Ох и дурак… не зря говорят, что чем больше в армии дубов, тем она крепче. Дуб и есть. Поддался на государственную ложь, убедил сам себя, что наконец-то в стране мир и процветание. А Левка, Левка… он же видит. Иногда такое видит, что глаза болью переполняются. Но бьется, насмерть бьется за светлое будущее, не опускает руки! А он, Марат, получается, самое слабое звено в компании, поддался душевной слабости…
Он решительно развернулся, сориентировался и коротким путем через жилые массивы пошел обратно. Он, конечно, дурак, но перед Левкой нужно хотя бы извиниться.
Они сидели обычной компанией на лавочке возле входа в Центральный парк имени Героев Революции. Сидели как обычно — на спинке скамейки, поставив грязную обувь на сиденье. Так у них было принято — испачкать, чтоб никто чужой их скамейку не занимал.
Танцев этим вечером не было, все же будний день, и потому было скучновато. Грек от нечего делать играл на гитаре, пел небрежно, причем играл и пел хорошо, хоть какое-то развлечение. Остальные просто курили и слушали.
Тут он и появился из темноты. Широкий немолодой мужчина. Трезвый, что удивительно. Один и не боится. Ох дурак. Остановился под фонарем и крутит головой, словно дорогу забыл. А что тут забывать? Центральный парк все знают. Если ему в Ткацкий поселок надо — это через весь парк, там в ограде дыра имеется и тропинка. Только нет дураков ночью через парк ходить в одиночку. Потому что у парка есть свои «короли», и они уже недовольны…
А Марату парк все планы сбил. Его входов-выходов он не знал, а Дом культуры где-то за ним и располагался. Значит, топать обратно и в обход, а это крюк.
На парней на лавочке он поначалу не обратил особого внимания. Обычные рабочие ребятки, слесари или шофера. Сидят, правда, похабно, с ногами на скамейке, но само по себе это ничего не значит. Может, скамейка до них была грязная, вот и уселись на спинку.
А потом он услышал песню.
— Тридцать три веселых атамана
Девушку поймали у фонтана,
Юбку черную стянули,
Дружно жребий потянули,
И пошла работа по часам…
Парни спокойно слушали гнусную песню, посмеивались, а в сердце Марата бушевала ненависть. Как живая перед глазами стояла его Марийка. Юная закарпатская комсомолка, со всем жаром сердца принявшая идеи коммунизма. Страстная, любящая и любимая. И двенадцать крохотных детишек, которых они подобрали на послевоенных руинах, отмыли, вылечили, накормили и полюбили как родных… И которые сгорели заживо все. Два десятка беглых полицаев осадили ночью дом командира части, на охране которого стоял всего один старшина. Шансов у них выжить не было. Марат знал — они отбивались до последнего патрона, старшина Серебряков и Марийка, потому что утром бойцы вытащили из кустов десяток трупов. Но дом полицаи успели сжечь вместе со всей командирской семьей. Как именно погибли его родные, Марат не узнал, бойцы просто силой не пустили его на разбор пожарища…
