— На дипломатической работе вообще-то, — возразил несмело Вано.

— … Вано в разведке под прикрытием, Гиви ее стараниями кандидатскую в нашем сраном институте защитил, да такую, что на мировом уровне не стыдно показать, и не вина Испанки, что этот недоумок пропил свою судьбу… Дато с ее пинка большим начальником заделался, а я… я ей в своей жизни обязан всем. В том числе и самой жизнью. Так кому, как не нам, защищать ее светлое имя?

— Тебе легко говорить! — взвился пьяный Гиви. — Ушел на завод и живешь себе спокойненько! А у нас в институте как на ядерной бомбе! Не поддержишь кодлу, и не видать квартиры до пенсии! А я вообще-то тоже по-человечески жить хочу! А выделишься из компании — жизни в институте не будет! Да, я тоже наговаривал на нее! И что⁈ Не я такой — жизнь такая! Жопу лизать не будешь — на всю жизнь в контролерах ОТК застрянешь, что ты и продемонстрировал! Ну и как, тепло ли тебе, хорошо ли в контролерах на сто сорок зарплаты, гений ты наш⁈

— Испанка тебя не предала бы, — заметил Серго. — И не предавала.

— То Испанка, — буркнул Дато. — Уникальная личность. Таких сейчас не выпускают. Я, честно признаюсь, в студентах ее побаивался. Я и сейчас ее боюсь. Так и кажется, что стоит рядом и смотрит строго… Она и свою жизнь отдала революции, и любую чужую без сомнений запросто туда же, в костер классовой борьбы… А мы, Серго, совсем другие. Мы — обычные, рядовые жители страны Советов.

— Пьем, воруем, унижаемся за жизненные блага, — простецки улыбнулся Вано. — Не мы такие, Серго, жизнь такая. Так что простим Гиви, да? Он попал в непростые жизненные обстоятельства, мы его хорошо понимаем, да? Давайте лучше споем? Помните, как Испанка заставила нас выучить грузинский за то, что взяли в компании картвельские имена? Как мы с ним мучились! Зато сейчас — ух! Ну, за Испанку и нашу солнечную Грузию!

И в маленькой кухне с полного одобрения всех зазвучало мощное грузинское многоголосое пение:

— Пиросмани, смокхатули…

Все же красота — великая сила! После удивительных, волшебных мелодий благословенной Картли в компании воцарилась благожелательная атмосфера грузинского застолья, где даже дерутся любя. Все заговорили взахлеб, жалобы на дефицит и очереди на машины и квартиры тут же сменялись хвастовством личными достижениями. В последнем, безусловно, лидировал Дато. Хитрый, жуликоватый деревенский паренек лучше всех сумел устроиться в бедной советской жизни и теперь среди друзей наслаждался успехом и всеобщей завистью. Признак достижений — черная «Волга» — скромно поблескивала полировкой у подъезда, и Дато регулярно отлучался к окну, чтоб проинспектировать сохранность своей ненаглядной.

— Серго, а все же признайся — ну что такого ты нашел на заводе? — повис он на плече приятеля. — Неужели прельстила рабочая беспроблемная жизнь, как намекал Гиви?

— Ну, не такая уж беспроблемная, — усмехнулся Серго и аккуратно снял руку приятеля с плеча. — Я контролер ОТК, у нас всякое бывает. Вот недавно работнички приспособились размеры под норму подгонять. Есть у нас одно изделие цилиндрической формы, оно контроль дважды проходит. И вот те, кто на второй операции, если промахивались с размерами, они киянкой по цилиндру бац! На той операции, которая уже прошла контроль — брак по размерам. Зато на второй — все размеры в допусках, контроль проходит без щелчка. А что на детали овал и брак, то никого не чешет. Штамп ОТК на обеих операциях есть? Есть. Все довольны, все с зарплатой и с премиями. Так мне за то, что прикрыл лавочку, голову обещали пробить. Это со стороны советских сознательных рабочих. А со стороны начальства обещали уволить. И уволили б, да больше дураков не находится за сто сорок работать в ночные смены.

— А ты, значит, дурак? — невинно ухмыльнулся Дато.

— А я, Дима, просто рабочий. Советский обычный рабочий, который искренне желает, чтоб в стране все же построили социализм. Ну и… рабочая зарплата у меня вроде системы стабилизации, а так-то я переводчиком работаю. В свободное от завода время.

— Понимаю, для души, — кивнул Дато. — И много выходит?

— По-разному. Тысячи три в год. Кстати, Дима, руку с плеча убери. В рабочей среде считается, что на плечи себе руку класть и похлопывать покровительственно позволяют шакалы. А львы за такое в зубы дают.

Дато завистливо крякнул, но руку убрал и на всякий случай отодвинулся.

— Какие-то дикие у вас, у рабочих, правила, — проворчал он. — Как на тюрьме.

— А они и есть с зоны. Или не в курсе, что в рабочей среде живут по уголовным правилам? На заводе всё, как положено в тюрьме. На денежные места чужих не пускают, молодых прессуют, играют на деньги, пьют по-черному, воруют все и даже воровством это не считают…

— Может, Испанка потому и погибла, что видеть всего этого не могла? — задумчиво пробормотал Дато. — Мы-то выросли с этим, а она родилась в революционном огне, о светлом будущем мечтала всерьез…

— Это если она действительно погибла, — пробормотал Кацо как бы про себя. — Серго, ты ничего такого за ней не замечал? Вы же были близки.

— Слу-ушайте, что я заметил! — завопил пьяный Гиви. — Про всех Серго рассказал, кто чем Испанке обязан по жизни, и только про Кацо молчок! Кацо, дружище, так ты у нас один обделенный любовью Испанки? Да за что⁈ Ты ж гарный хлопец!

— А Косте помощь Испанки не требовалась, — спокойно сказал Серго. — Потому что Костя у нас — из КГБ, и всегда оттуда был. И в нашей компании именно по Испанке и работал. Любовь Ивановна — его многолетнее задание. Костя и сейчас с нами по той же причине. Столько лет не объявлялся, а как Любовь Ивановна погибла — тут как тут. Молчит и улыбается, как будто не исчезал на десять лет.

Установилась настороженная тишина.

— Сам придумал или подсказали? — непроницаемо улыбнулся Кацо.

— Она сказала, — признался Серго. — Я-то по юношеской дури верил в мужское братство, как в светлое будущее социализма. А Любовь Ивановна в разведке работала, когда мы все еще в пеленках пищали. Взяла меня за ухо и пальцем ткнула, чтоб увидел — ну, вы знаете ее методы.

— И на чем я, по ее мнению, прокололся? — с искренним любопытством спросил Кацо.

— По факту — на всем. Слабак ты против нее, Костя.

— Забавные фантазии у нашей любимой преподавательницы были, — невозмутимо улыбнулся Кацо и отвернулся с ничего не значащим разговором к Дато.

Но разговоры больше не клеились. Приятели прощались с хозяином квартиры и исчезали с неловким видом. В итоге через десять минут Кацо и Серго остались в квартире вдвоем.

— Скотина ты, Сергей, — беззлобно сказал Костя. — Всю работу мне испортил. Не мог промолчать?

— Когда понял, что ты по нам теперь работаешь, решил, что остальные имеют право знать, — хмуро сказал Сергей. — И — сам ты скотина.

— Не по всем, а конкретно по тебе, — спокойно уточнил сотрудник КГБ и потянулся к бутылке с коньяком. — Ну, выпьем за мой провал?

— Ты же знаешь. Не пью.

Костя уставился на приятеля ничего не значащим взглядом.

— Не пьешь. Не куришь. Спортсмен. И свято стоишь на позициях построения коммунизма. Совсем как она. Ее ученик?

— Мы все ее ученики.

— Ты меня понял. Все мы ее студенты. А ты — ученик. Ведь ученик?

Сергей промолчал. Костя с удовольствием пригубил коньяк и продолжил:

— У старых большевиков много странных принципов. Один из них — ученики. Ученики для старых большевиков обязательны. У Троцкого — свои, это те, о ком широко известно. А у товарища Ким — вот ты и другие. Личные ученики старых большевиков — те, которым они передают свои знания, свою память, свою свирепость идейных бойцов. И свое понимание путей строительства социализма. Это — очень вредное, ненужное нашей стране знание. От официальных учеников мы старых большевиков отсекли. Вся молодежь в комсомоле, весь комсомол под нашим контролем, иные организации не допускаются. Но старые большевики не сдаются. Они вообще не сдаются никогда. Стальные люди. Заводят личных учеников. Пытаются сохранить свою организацию под видом разных обществ по интересам, любительских клубов… Личных учеников мы выявляем и жестко выкорчевываем. Общественное движение тоже берем под контроль. От нас не спрятаться нигде, Сергей, даже в альпинистском клубе. Сожалею, но на тебе черная метка. Ты — ее ученик, для государства это опасно.