— Не боюсь, — небрежно бросил комиссар.

Но легкий холодок забрался внутрь и начал неприятно давить на сердце. Что-то неладное с этой Панницкой, вряд ли начальник госпиталя вынесет на всеобщее обозрение ситуацию с домогательствами — но вдруг? Вроде и надежная позиция у комиссара, свидетелей не было — но вдруг? Жалоба в партконтроль — в любом случае неприятное пятно на служебной характеристике. А начнут копать, расспрашивать — там и другие пятна появятся. Но и отступать нельзя, слабость показывать. Товарищи в Политуправлении должны в любом случае прикрыть…

— И этот твой ответ я предполагал, — усмехнулся начальник госпиталя. — На друзей в Политуправлении надеешься? Много у тебя друзей еще с Гражданской, понимаю. А вот понимаешь ли ты, что они тоже болеют, тоже ко мне за помощью обращаются?

Моргнул недоуменно товарищ Розенбаум. О ком это он?

— Ты же из группы товарища Евдокимова, — укоризненно сказал начальник госпиталя. — Который вовсе не Евдокимов, а Сац Аркадий Исакович. Много у него болячек с Гражданской, но особенно досаждает одна, очень постыдная, из-за нее семья рушится… Ты ведь в курсе, да? Вот и я теперь в курсе. Ко мне он недавно обратился за помощью, больше не к кому. И я ему помогу. А он за это обещал помочь мне. Теперь понятно?

Закаменел в своем кресле комиссар. Такого поворота он не ожидал. Но…

А начальник госпиталя неторопливо достал папочку, перед комиссаром положил.

— Смотри, Миша, внимательно смотри. Это — благодарственные письма от очень ответственных товарищей. Ты же их хотел обнаружить да почитать, когда моих подчиненных на обыск подбивал? Так я сам даю — читай. Некоторые из товарищей сгорели уже на работе, и тебе кажется, что это — оружие против меня. Но ты сильно ошибаешься. Просто пролистай письма, и поймешь — болеют многие. И те, которые могли бы прийти и прихватить меня под локоточки — они тоже могут заболеть. А врачи далеко не всемогущи. И тогда у них останется одна надежда — я. Как ты думаешь, готовы ответственные товарищи сгубить свою последнюю надежду? Я вот думаю, что нет. А ты?

— А ты, значит, всемогущий? — прохрипел комиссар.

— Нет, — улыбнулся начальник госпиталя. — Но перед лицом смертельной болезни людям свойственно надеяться на чудо. Теперь все понял? Иди, Миша, работай. Мне нравится, как ты работаешь. Неукротимой ты энергии человек, и в целом справедливый. Когда не мнишь себя великим начальством. Иди и больше не распускай руки.

Поднялся комиссар, словно кукла, и вышел из кабинета. Только в коридоре опомнился. Оглянулся ошеломленно — что это было⁈ Но вернуться и потребовать ответа не решился.

И покатилась жизнь комиссарская дальше, наматывая на себя по пути клочки чужих судеб и проблем.

Снова навалилась на комиссара прорва первостепенных дел, но красавицу Галю он почему-то выкинуть из головы не мог. Выбрал даже свободное время, соблазнил парочку миловидных медсестер, утешил мужское самолюбие — но все не то. Как вспомнит женщину с гаечным ключом в руке, ее непокорный взгляд — так и тянет мучительно сломать ее, под себя бросить ее тревожную красоту. По ходу дел своих несколько раз даже подходил комиссар к станции резервного электропитания, но войти не решился. Отчаянным конником был Мишка Розенбаум в Гражданскую, ничего не боялся, но то война. А в гражданской жизни страшнее. Притаилось в сплетении московских улочек Политуправление, и всемогущее ВЧК-ОГПУ притаилось, и сам Кремль маячит вдалеке темной громадой — и все они высятся над судьбой комиссара. Один неверный шаг — и нет товарища Розенбаума, сгорел на работе. Хорошо санитаркам всяким да слесарям, какой с них спрос, работай себе да работай, а комиссар высоко сидит, с комиссара за все спрашивают, и если упадешь — разобьешься насмерть. Потому осторожен товарищ Розенбаум. Оператора Панницкую начальник госпиталя почему-то защищает. А начальника госпиталя — очень ответственные товарищи. Войдешь в станцию резервного электропитания — и загремишь под фанфары…

Так что отступился товарищ Розенбаум, на работе своей сосредоточился. Только внутри стойкое недоумение поселилось. Неужели власть какого-то доктора сильнее власти партийной? Неужели нет на докторов никакой управы⁈ Да быть такого не может! В первом в мире рабоче-крестьянском государстве нет силы выше партии! А посмотришь на начальника госпиталя, как ходит он по коридорам да улыбается беспечно — получается, что есть…

Чуть не запил от черных мыслей товарищ комиссар, чуть не повесился от утраты веры в большевистские идеалы. Но не запил, потому что не испытывал тяги к алкоголю, и не повесился, потому что крепкий был душой, жизнелюбивый. Просто работал товарищ комиссар с верой в свою правоту и своего часа ждал. И дождался.

Сначала прокатилась невидимая волна смятения по госпиталю, даже больные встревожились. Поползли слухи по ординаторским да курилкам один другого невероятней. И потемнел лицом прежде улыбчивый начальник госпиталя. А потом прилетел товарищу Розенбауму по секретной линии связи приказ: начальника госпиталя взять под контроль и сопровождение впредь до прибытия группы захвата, все попытки к бегству пресечь твердой рукой. Сверкнул дьявольской улыбкой товарищ Розенбаум, поправил на боку верный маузер и отправился к начальнику госпиталя в кабинет. Обычно волшебный доктор сутки напролет по палатам проводил да по лабораториям, но сейчас комиссар был уверен — в кабинете он. У ответственных товарищей со временем особое чутье на беду вырабатывается и специфическая реакция уничтожать перед арестом опасные документы. Так что в кабинете начальник госпиталя, бумаги жжет. Так оно и оказалось.

Чего не угадал товарищ Розенбаум — не жег документы начальник госпиталя. Просто сидел за пустым столом, задумчиво пальцами постукивал по одинокой тетради на зеленом сукне.

— Явился, довольный? — отметил он появление комиссара. — Ну, радуйся, ваша взяла.

Улыбнулся товарищ Розенбаум торжествующе, без приглашения в кресло уселся, да так, чтобы выход перекрыть. И маузер под руку поудобнее передвинул.

— Кайся, вражина, — ласково предложил он. — Зачтется.

— Не зачтется, — вздохнул начальник госпиталя. — Но каюсь. История моего падения — она давняя…

В слух обратился товарищ комиссар. Не часто ему душу перед арестом изливают, страшно любопытно ему, что приговоренный чувствует.

— Мы, Миша, еще в детстве решили быть вместе с рабоче-крестьянской властью. Клятву дали. И клятву ту сдержали и до сих пор держим. Но уже тогда, в детстве, понимали, что непросто будет, что много дров наломает новая власть, продираясь по неизведанному пути. И как себя сберечь на кострах революции, очень сильно думали. Несколько у нас получилось вариантов. Самый простой — не выделяться. С рабочего какой спрос? Работай, довольствуйся малым да будь готов за рабоче-крестьянское государство по первому зову жизнь отдать не раздумывая. Неплохой вариант, только голодный и для честолюбивых, умных и одаренных не очень подходящий, гибнет талант среди рабочего беспробудного пьянства бесповоротно. Подумали мы — может, культурная стезя защитит? Музыканты да поэты — существа слабые и беззлобные, да с самой душой человеческой дело имеющие. Так мы думали. Оказалось — злобы, зависти и подлости среди поэтов много больше, чем среди мещан. Только поднялся талант моего друга — сразу донесли, оболгали, постарались уничтожить. И власть тут же подключилась, не нужны новой власти непокорные таланты…

Еще мы думали — жизнь внутри силовой структуры защитит. Но как начались волны чисток — все разумные теперь из-за границы не рискуют возвращаться. Потому что чистки не государственной необходимостью вызваны, а личными интересами. Личным же интересам талантливые и непокорные тоже не нужны.

Был еще не самый чистый способ — шантажом да угрозами себя защищать, в общую гонку за власть включиться. И пока что на волне мой друг, но… гонка за властью — она же бесконечная. Многих придется утопить, чтоб на чужих головах удержаться и не захлебнуться. Не всякая совесть подобное допустит.