Ну а свой вариант я, Миша, считал лучшим. Я ставку на незаменимость сделал…

— У нас незаменимых нет! — убежденно перебил комиссар.

Печально усмехнулся начальник госпиталя, пальцами по тетрадке снова побарабанил.

— Сам так думаешь или за другими повторяешь? Я, Миша, исследовал то, что нас людьми делает, самой сущностью человеческой занимался. Во всей стране нас трое всего над этой темой работали — Бехтерев, Бокий да вот я. Но Бокий — он не ученый, он мошенник и авантюрист, а у Бехтерева моих возможностей не было. Бехтерев просто людей изучал, а я себя, свои силы. Лаборатория номер тринадцать именно над этим работала. Я, Миша, людьми управлять могу. Это очень редкое, очень ценное свойство, и в его изучении я впереди всей планеты шел. Результаты моих исследований прямо в Кремль отправлялись. Ответственных товарищей очень сильно интересует возможность управлять людьми. Уверен был — моя работа меня защитит. Но решили ответственные товарищи, что незаменимых людей нет. А это ошибка, системная ошибка, такого жизнь не прощает. На самом деле — все люди незаменимые. Убираешь человека, ставишь на его место другого — он то же самое дело по-другому и сделает. А если дело из особо сложных — так не сделает вовсе, или сляпает кое-как. Вот это, Миша, одна из страшных ошибок рабоче-крестьянской власти, которая страну в итоге погубит.

— Не зря тебя арестовывают, — убежденно заметил комиссар. — То, что ты говоришь, только враг может сказать.

— Я, Миша, правду говорю, ничего более. Только вы правду слушать не умеете. Знаешь, на чем я погорел? Вызвали меня недавно в Кремль и попросили оценить руководящие способности некоторых товарищей, используя мои уникальные возможности и положения теории человеческой сущности. Я сложную работу провел и правду сказал. С этого момента и пошел отсчет часов до моего ареста. Понимаешь, Миша? Я правду сказал, моими словами дорожить надо, как великой драгоценностью… но не умеете вы правду принимать и теперь уж никогда не научитесь.

— Я правду всегда слышал! Потому и пошел воевать за рабоче-крестьянскую власть, не за белых!

— Вот сейчас и проверим, — усмехнулся начальник госпиталя и переложил тетрадочку поближе к комиссару. — Вот, видишь? Это лабораторный журнал. В нем эксперименты текущего года зафиксированы. Что проверяли, на ком, когда, как и с каким результатом. Последняя запись тебя касается. Ты был участником эксперимента, тебя мы с Галиной исследовали, реакции твои, поведение твое, подсознательные установки. Это не сказки, это, Миша, строгая наука. В журнале — только факты. Почитай, и посмотрим, как ты примешь правду о себе.

Сказал начальник госпиталя и уставился пронзительно. Не чувствуя рук, подтянул к себе тетрадку комиссар, открыл. Прочитал свою предварительную характеристику, испугался. Если предварительно товарищу Киму столько его постыдных тайн видно, то что эксперимент обнажит⁈ Но читает дальше товарищ Розенбаум, глаз от тетрадки оторвать не может, словно загипнотизированный. Читает о том, как его специальными духами с феромонами одурманили, на женщину подманили, как во время массажа незаметно особое вещество вкололи, которое откровенность вызывает да критичность мышления давит. Читает, что представилась медиатор Галина его мамой, рядом подсела да вопросы всякие задавала. И на все вопросы товарищ Розенбаум, как послушный сын, все начистоту и ответил. Весь расклад сил среди ответственных товарищей выдал, как какой-то румынско-польско-японский шпион. Но самое страшное — признался, что иногда в невменяемое состояние приходит, и тянет его тогда людей бить да ломать, сладость особую он от этого получает. Особенно когда ломает женщин. И не раз уже это он проделывал. И сам же сказал, что для него спусковым крючком служит, отчего он зверствует. Оказалось — от осознания собственной власти. Что-то перемкнуло в голове Мишки Розенбаума на Гражданской, то ли от разрывов близких, то ли от множества страшных смертей вокруг, и стал он внутри себя зверем…

Читает товарищ Розенбаум, а пальцы-то дрожат.

— Ну как, принимаешь эту правду?

— Ложь!

Усмехнулся начальник госпиталя, тетрадочку к себе вернул, а товарищ Розенбаум почему-то и не сопротивляется.

— Мы ведь, Миша, тебя с Галиной почти вылечили. Еще пара сеансов — и вернулся бы в человеческое обличье. Ты представляешь теперь, какую вы работу уничтожили? Ведь таких, как ты, во власти много! Говоришь, незаменимых нет? А кто после меня на мое место встанет, кто будет мозги править? Профессор Соколов? Так он хирург, прекрасный хирург, но в моей работе даже не ориентируется! Люди незаменимы, Миша, а вы их уничтожаете не задумываясь! Выбьете всех умных да непокорных, кто вам останется? Стадо баранов⁈ Та со стадом баранов светлое будущее не построить, только сарай для скота!

— Предлагаю застрелиться! — коварным голосом предложил товарищ Розенбаум. — И дело свое спасешь, от коллег опасность отведешь, и пыток избежишь!

Усмехнулся понимающе начальник госпиталя.

— На Галину намекаешь, сучонок? Так уехала она. Муж свои проблемы решил, к нему она вернулась, тебе не достать, руки коротки. Да и я пыток не боюсь. Это ты их бойся. А я еще своей стране послужу. На таких, как я, она держится и держаться будет. Может, и пройдем по лезвию в светлое будущее. А сейчас проводи меня, Миша, вышло мое время здесь. Да не гляди волком на лабораторный журнал, не в единственном он числе, все уже в Кремле о тебе знают. Идем.

Встал товарищ комиссар, послушно к выходу зашагал. Прошли они по ночным коридорам, начальник госпиталя прощально кивнул дежурным медсестрам. Потом по темному парку прошли до калитки. Открыл ее своим ключом товарищ Ким, вышли они и оказались на берегу небольшой подмосковной речки. У берега причал деревянный темнеет, а у причала катерок на легком ветерке покачивается.

Похолодел от догадки комиссар. Вот как собрался уйти враг! Его в госпитале будут искать, у железной дороги, на шоссе — а он на катере по речке, и ищи-свищи!

— Одно еще дело у нас осталось, Миша, — раздался спокойный голос начальника госпиталя. — Привет я тебе должен передать от мужа Галины. За то, что преступил большевистскую совесть, воспользовался властью и к чужой жене руки протянул. Стрелять за такое надо. Но нам еще вместе фашистов крошить, так что живи, на фронте каждый боец потребуется. Живи, но по роже получи.

И вспыхнули звезды в глазах комиссара, осел он задом на сырую землю. А когда очухался, катерок уже мотором тарахтит, по реке вдаль шлепает. Тут и проснулись у товарища комиссара навыки, наработанные за время Гражданской. Выхватил он маузер и начал садить по катеру пулю за пулей. И на пятом выстреле куда-то попал. Бабахнуло так, что уши заложило у комиссара. А когда он проморгался да очухался, катера уже не было. Разлетелся катер на куски и мгновенно затонул.

А после взрыва вдруг набежали какие-то решительные люди через калиточку, маузер у комиссара из рук выбили да принялись изощренно ругаться. Мол, мог бы и промазать, дурака кусок! А то осталась от начальника госпиталя одна фуражка, вон на волне качается! И кого судить тогда рабоче-крестьянским судом⁈

Хотел сказать комиссар недоуменно, что не было на голове начальника госпиталя никакой фуражки, да не смог. Умело врезал начальник госпиталя по роже, так дал, что челюсть сломалась, не может говорить комиссар. Так что сначала комиссар сказать не смог, а потом не до странностей с фуражкой ему стало. Потому что начали ему всякие неудобные вопросы задавать. И первым делом спросили, почему товарищ комиссар к начальнику госпиталя в одиночку пошел, ни парторга с собой не прихватил, ни пару бойцов из охраны, ни хотя бы несколько командиров из выздоравливающих? И почему, если уж один пошел, позволил начальнику госпиталя через калиточку выйти и в катер сесть? Ведь маузер на боку болтался!

А товарищ комиссар и рад бы ответить, но, во-первых, не может из-за сломанной челюсти, а во-вторых, просто не знает, что сказать. И действительно — почему⁈ Шел, как овечка, следом, как будто с вражиной заодно был!