На шум из комнат потянулись остальные. Первой появилась Лиса — увидела меня, на секунду задержалась в дверном проеме, потом подошла и коротко кивнула. С Лисой мы не виделись с момента разделения в лагере, но по ее лицу я понял, что она уже в курсе событий. Расспрашивать, впрочем, не стала, решила, видимо, дождаться общего собрания.

За ней вышел Шило — судя по виду, чувствовал он себя значительно лучше. Увидев меня, парень расплылся в ухмылке.

— О! Живой! А мы тут уже были уверены, что из тебя Франкенштейна соберут.

— Поговори мне, — буркнул я.

Вьюга появилась молча, кивнула мне из дверного проема, и этого было достаточно. Серый выглянул из-за ее плеча, окинул меня быстрым взглядом и тут же скрылся из виду. Ни кивка, ни слова. Ну и не больно надо было.

Гром и Молот были тут же — Гром стоял у окна, Молот сидел за столом в кресле с кружкой в руке. Оба видели меня несколько часов назад, так что обошлось без сцен воссоединения. Молот, впрочем, не удержался:

— Ну чего, Робокоп? Лазерами уже стреляешь?

— Кто б говорил, — хмыкнул я, глядя на его кибернетические руки. — А будешь умничать — станешь первым, на ком проверю.

Молот удовлетворенно хмыкнул и вернулся к кружке.

Я опустился в свободное кресло, откинулся на спинку и на секунду прикрыл глаза. Гэл улегся у моих ног и положил тяжелую голову мне на ботинок, всем своим видом давая понять, что отпускать меня куда-либо в ближайшее время не намерен. Я не стал спорить.

В общем, миссия выполнена. Мы в Питере, контакт налажен, план — хоть и хреновенький, но есть, и даже импланты на месте. Кажется, мы в очередной раз совершили невозможное. Надеюсь, так пойдет и дальше.

Я сидел, слушал негромкий гул голосов, ощущал теплую тяжесть Гэла на ноге, и думал о том, что через считанные дни мне предстоит облачиться в ошейник, прикинуться беспомощным пленником и позволить отвести себя в самое сердце «ГенТек». Интересно. Я собираюсь по собственной воле сделать то, чего так тщательно избегал с самого воскрешения. Правда, и расклады сейчас другие… Вот только шансы выбраться ненамного выше…

Впрочем, ладно. Решаем проблемы по мере их поступления. А сейчас, полагаю, мне нужно наконец-то как следует отдохнуть. Гэл, будто подслушав мои мысли, зевнул, обнажив внушительный набор зубов, и пристроился поудобнее — кажется, псина ничего не имела против отдыха.

И кто я такой, чтобы с ним спорить?

После Питера Москва производила удручающее впечатление.

Нет, я, конечно, не ждал, что за время нашего отсутствия тут что-то изменится к лучшему — с какой стати? — но одно дело понимать это умом, и совсем другое видеть своими глазами. Питеру тоже досталось, но «Феникс» удерживал свои районы, там была жизнь, движение, какое-никакое подобие порядка. Велись работы, было электричество, люди ходили по улицам не пригибаясь, и над головой не кружили окулюсы, высматривая уцелевших. А тут…

А тут была Москва. И Москва была мертва.

Мы шли уже третий день, и за все это время я не видел ни одного живого человека. Ни одного. Тут и так не сказать, чтоб туристическая зона была, но одиночки, мелкие группы выживших или мародеры периодически попадались. Теперь — никого. Эдем провел зачистку основательно. Город выглядел так, будто его не просто убили, а вымели начисто — и теперь он разлагался, тихо и неторопливо, без свидетелей.

Впрочем, возможно после Питера так просто казалось — в конце концов, двигались мы не по самым населенным местам.

Нас высадили с мультикоптера в районе Люберцов, за пределами плотного контроля Эдема, и дальше мы шли сами, стараясь держаться подальше от открытых пространств, медленно, осторожно и накрывшись искажающими полями. Не идеальная маскировка — скорее вуаль, чем стена, — но достаточно, чтобы не светиться на каждом перекрестке. Главное правило было простое: не вступать в бой. Вообще. Ни при каких обстоятельствах. Любой окулюс, передавший картинку моего совместного боя с группой Рокота, ставил на операции крест. Если в «ГенТек» зафиксируют, что объект 348−15 и «предатели-перебежчики» действуют заодно — вся легенда рассыплется, и в Сколково нас встретят не проверкой, а залпом из всех орудий.

Поэтому мы шли, что называется, «огородами», стараясь даже не приближаться к МКАДу. Прятались. Лежали в руинах, пока мимо проходили патрульные мехи, дожидаясь, пока Симба даст отбой. Ползли через завалы, когда над головой проплывал окулюс — плоский черный диск с мерцающим красным глазом, медленно вращающимся, сканирующим. Я лежал в какой-то канаве, уткнувшись лицом в мокрую землю, и думал о том, что за последние недели я провел в канавах больше времени, чем во всех остальных местах вместе взятых. Надо было в детстве лучше учиться. Пошел бы в бухгалтеры — сейчас бы лежал не в канаве, а в могиле. Тоже невесело, но хотя бы чисто.

«Шеф, окулюс ушел, — сообщил Симба. — Можно двигаться».

Я выбрался из канавы, отряхнул колени — бесполезный жест, грязь впиталась намертво, но привычка сильнее логики, — и махнул остальным. Рокот поднялся первым, за ним Вьюга, последним — Молот, который, выбираясь, зацепил плечом торчащую из земли арматуру и тихо, но выразительно прокомментировал это событие. Четырнадцать слов, ни одного цензурного. Я мысленно оценил конструкцию на восемь из десяти — не хватало глагольной формы в середине для полноты звучания.

На четвертый день мы вышли к цели.

Станция Эдема располагалась на территории бывшего промышленного комплекса — какой-то завод или фабрика, от которой остались корпуса, ангары, административное здание и забор по периметру. Ну, точнее, забор был новым, усиленным, с датчиками и камерами на столбах. За забором — территория, расчищенная от мусора и растительности, утрамбованная техникой. Что-то вроде внутреннего двора, и в центре — сама станция: приземистое серое строение с характерными антенными модулями на крыше: ретрансляторы, тарелки, мачты. Внешне станция была небольшой, но я знал — там легко может быть несколько подземных этажей, точно таких же по площади.

Мы лежали в развалинах метрах в трехстах от объекта, и наблюдали. Точнее — наблюдал в основном я, через «Скат», и результаты мне не нравились.

Периметр патрулировала парочка рапторов и несколько геллхаундов, облаченных в броню. На небольших колоннах были установлены автоматические турели, такая же, но покрупнее, была смонтирована на крыше здания.

— Мехи и автотурели — проблема, — негромко проговорил Рокот, повторяя мои мысли. — Это не люди. Если в их системе мы прописаны, как приоритетные цели на ликвидацию, нас разввлят без запроса на подтверждение. Сунемся к периметру — они нас засекут раньше, чем мы успеем открыть рот.

— А если не сунемся? — спросил Молот, лежавший чуть позади.

— Тогда будем лежать тут, пока не отрастим корни, — буркнул Рокот в ответ.

Я почесал заросший щетингой подбородок и прикинул варианты. Напрямую к станции не подойти: мехи пасут периметр, камеры на столбах, турель на крыше. Любая попытка пересечь открытое пространство между руинами и забором закончится быстро и некрасиво. Но нам и не нужно на станцию. Нам нужно к людям, которые на ней работают. А люди — это снабжение, ротация, транспорт. Кто-то же привозит сюда еду, запчасти, персонал. И этот кто-то ездит по дороге.

— Ждем, — сказал я. — Рано или поздно пройдет транспорт с людьми. С ними и поговорим.

Рокот кивнул. Молот вздохнул — с такой обреченностью, будто я предложил ему просидеть тут до пенсии. Вьюга ничего не сказала, просто поудобнее устроилась за укрытием. Ждать она умела лучше нас всех.

Ждали мы почти шесть часов.

Шесть часов в развалинах, на холодном бетоне, под серым московским небом, которое то и дело проплевывалось мерзким моросящим дождем. Я лежал, смотрел на станцию и думал о разном. О том, что будет после того, как мы выйдем на контакт с «ГенТек». О том, что Плесецкий, создавая синтетов, не предусмотрел функцию подогрева задницы, и это серьезное упущение, на которое следует указать ему при встрече — среди прочих претензий. О том, что Молот, лежавший слева, ухитрялся жевать что-то даже в засаде…