Ида даже не замедлила шаг. Прошла мимо поста, коротко кивнув сидящему бойцу, и тот кивнул в ответ — лениво, привычно, явно не в первый раз ее здесь видя. Второй проводил ее взглядом, и я заметил, как его глаза проехались по фигуре девушки — сверху вниз и обратно, с тем тупым, бесцеремонным выражением, которое мужики принимают, когда уверены, что их не видят. Потом он перевел взгляд на меня, и я чуть кивнул — коротко, небрежно, как здороваются бойцы на одном объекте, которые видят друг друга каждый день и давно исчерпали темы для разговоров. Боец кивнул в ответ, отвернулся и потянулся к термосу.

Прошли.

Я не оглядывался, рлсмь позади прямо спиной чувствовал, и только когда мы завернули за следующий угол, позволил себе чуть выдохнуть. М-да. Валидольненько.

— Уф, — выдохнула Ида, не поворачивая головы, голосом, который со стороны звучал как обычная фраза, брошенная на ходу. — У меня сердце в пятки ушло.

— А так и не скажешь, — заметил я. — Воплощенное хладнокровие. Прям снежная королева.

— Я рада, что у тебя возникает такое ощущение, — сухо ответила Ида, и в ее тоне проскользнуло что-то, что при желании можно было принять за благодарность за комплимент, а при нежелании — за просьбу заткнуться и не отвлекать. Я выбрал второе.

Мы дошли до грузового лифта, того самого, в котором меня везли несколько часов назад. Ида приложила ключ-карту к панели, и я мысленно перекрестился — если карта не подходит или заблокирована, мы встряли. Но панель мигнула зеленым, двери разъехались, и мы шагнули внутрь.

А вот нас ждала неприятная неожиданность.

В лифте мы оказались не одни.

Три бойца в легкой полевой форме — не экзоброня, обычная тактическая, без шлемов, автоматы на ремнях — ехали куда-то по своим делам, разговаривали о чем-то, и когда мы вошли, разговор оборвался на полуслове. Один из них — коренастый, рыжеватый, с мясистым лицом и щетиной трехдневной давности — оценивающе оглядел Иду, и я практически услышал, как в его голове щелкнул тот самый переключатель, который у определенной категории мужчин срабатывает автоматически при виде женщины в радиусе десяти метров. Второй — повыше, потоньше, с вытянутым лошадиным лицом — тоже посмотрел на Иду, но быстро отвел взгляд. Третий, самый молодой, с коротким ежиком и прыщавыми щеками, уставился в пол.

Ида нажала кнопку минус восьмого. Лифт дернулся и поехал вверх.

Рыжий облокотился о стенку, продолжая пялиться на Иду с выражением, которое, вероятно, казалось ему обольстительным, а на деле напоминало морду голодного бульдога, увидевшего кусок мяса. Потом его взгляд переместился на меня, и я увидел, как он прищурился, разглядывая нашивку на нагрудном кармане комбинезона — ту, на которой было вышито имя бойца, чью форму я носил.

— О, — протянул рыжий, и по его тону я понял, что сейчас начнется что-то, к чему я не готов. — Кирюха! Какие люди! Слышь, спецназ, когда триста кредитов вернешь? А то как-то нехорошо получается. Проиграл — гони бабло. Я третий день жду.

Чудесно. У бойца, чей комбинезон сейчас на мне, оказывается, имелись долги. Причем именно перед этим жизнерадостным рыжим борцом с лишним весом, который торчал в одном лифте со мной и ждал ответа на свой финансовый вопрос. Везение у меня сегодня — просто феерическое. Сплошная белая полоса, мать ее.

Я пожал плечами — максимально неопределенно, как делают люди, которые слышали вопрос, но не горят желанием на него отвечать.

— Слышь, — рыжий нахмурился, — че ты плечами жмешь? Я тебя конкретно спрашиваю. Бабки где?

Я буркнул что-то неразборчивое из-под забрала — мол, отстань, не сейчас, — стараясь, чтобы голос звучал как можно невнятнее. Ида стояла рядом и смотрела на панель лифта с напряженным спокойствием, которое со стороны казалось безразличием, но я-то видел, как побелели костяшки ее пальцев, стиснувших ключ-карту.

— Бу-бу-бу, — передразнил рыжий. — Че ты там бубнишь?

— Слышь, а ты чего в шлеме-то паришься? — подал голос второй, длиннолицый, и в его голосе я услышал нотку, которая мне совсем не понравилась. Не агрессия — любопытство. Нехорошее такое, цепкое любопытство человека, который заметил нестыковку и хочет ее разрешить. — Регламент же только на постах в шлемах стоять, а так-то не обязательно. Или тебе кто-то морду расцарапал? — он бросил недвусмысленный взгляд на Иду.

Рыжий гоготнул, длиннолицый усмехнулся, молодой с ежиком поднял глаза от пола и тоже посмотрел на меня. Лифт гудел, поднимаясь, до минус восьмого оставалось еще секунд двадцать, а ситуация тем временем портилась с каждой секундой.

Я снова буркнул что-то, надеясь, что они отвяжутся, но рыжий уже почуял неладное — я видел, как изменилось его лицо, как из ленивого раздражения проступило что-то более острое, настороженное.

— Слышь, — сказал он, и голос стал тверже, — а ну-ка подними забрало.

Его напряжение передалось остальным. Длиннолицый медленно, как бы невзначай, опустил руку к автомату на ремне. Молодой сделал шаг назад, к стенке лифта, освобождая пространство. Три бойца, каждый из которых вдруг вспомнил, что он на охраняемом объекте, а не на прогулке. Вовремя, мать твою! Тесный лифт, три ствола, и до минус восьмого еще секунд десять.

Я вздохнул. Тихо, про себя, так, чтобы снаружи не было заметно.

Ну, сами напросились.

«Симба, — позвал я мысленно, — камеры в лифте. Сделай что-нибудь.»

«Уже, шеф, — отозвался Симба с такой готовностью, будто ждал этой просьбы с того момента, как мы сюда зашли. — Камера в петле. Запись последних тридцати секунд крутится по кругу. У нас есть минуты две, может три, прежде чем оператор заметит повтор. Если заметит. Рекомендую действовать быстро.»

Я повернулся к бойцам.

Ну что ж, Триста кредитов, говоришь? Сейчас ты пожалеешь о своей жадности, ублюдок!

До момента, когда лифт должен был остановиться на нужном нам минус восьмом этаже оставались считанные секунды, но уже было понятно, что просто выйти и, как ни в чем ни бывало, удалиться, у нас не получится. Так что оставался только один вариант.

— Ладно, ладно, — примирительно буркнул я, поднимая руки в жесте «сдаюсь, уговорил», и шагнул вперед, как будто собираясь поднять забрало.

Рыжий расслабился. На долю секунды, на один удар сердца — но этого хватило.

Я выбросил правую руку вперед, и клинок вышел из запястья с коротким металлическим щелчком. Которого рыжий уже не услышал, потому что двадцать сантиметров титанового сплава вошли ему в лицо — снизу вверх, через нижнюю челюсть, с мокрым хрустом, от которого у нормального человека свело бы желудок. Глаза рыжего вылезли из орбит, рот раскрылся в беззвучном крике, руки дернулись к горлу, но тело уже не слушалось — обмякло, повисло на клинке, как тряпичная кукла на гвозде.

Длинный среагировал быстрее, чем я ожидал: еще полсекунды, может секунда, и он бы успел вскинуть ствол, который уже почти привел в боевое положение… Но — не судьба. Я развернулся, не вынимая клинок из рыжего, — тело крутанулось вместе со мной, как уродливый танцевальный партнер, — и выбросил вперед левую руку. Второй клинок полоснул длинного по горлу, от уха до уха, одним быстрым, хирургически точным движением, которое Симба охарактеризовал как «оптимальная траектория поражения незащищенной шейной области». Звучит красиво. Выглядит — не очень. Кровь хлестнула веером, забрызгав стенку лифта и мою броню, длинный захрипел, схватился за горло обеими руками и начал оседать на пол.

Третий боец рванулся к стене — то ли собираясь нажать тревожную кнопку, то ли просто остановить лифт — я так и не понял, потому что думать было некогда. Я стряхнул с клинка тело рыжего, шагнул к бойцу и ударил обеими руками одновременно. Два клинка вошли ему в грудь с обеих сторон, пробив бронежилет, как бумагу, и пацан дернулся, открыл рот, из которого вместо крика вышел влажный булькающий звук, и обвис на моих руках.

Я выдернул клинки. Тело сползло по стенке на пол. В лифте стало тихо — только гудение механизма, мерное, равнодушное, как будто ничего не произошло. Три тела на полу. Кровь на стенах, на полу, на моей броне, на потолке — откуда на потолке-то? Ах да, длинный. Артерия…