— А под чьим контролем должен быть мир по-твоему? — Кудасов подался вперед, и голос его стал тверже. — Под твоим? Или, может под конттролем ущербных, которые живут в подвалах и жрут тушенку?

— А может, миру не нужен контроль? — спокойно спросил я. — Может быть, люди сами разберутся, как им жить? Без нейросетей и утративших власть корпоратов?

— Сами? — он усмехрнулся. — И что тогда? Ты видел, что происходит снаружи, когда некому управлять. Каннибалов видел? Поселения, которые режут друг друга за мешок крупы? Вот она, твоя свобода. Твое отсутствие контроля. Иди, наслаждайся.

— Все, о чем ты говоришь — последствия творих действий, — процедил я. — Не моих. Это ты плюнул на предупреждение Плесецкого. Ты запустил Эдем раньше срока — сырую, недоработанную версию. Бракованную. Ты нажал кнопку — и ты виноват во всем, что творится за стенами этого бункера!

— Если бы я не нажал — было бы все то же самое! Только на пару лет позже! — прорычал Кудасов. — Но я хотя бы попытался это предупредить и исправить!

Он нависал надо мной, и в его глазах была не ярость — была убежденность, та самая, гранитная, которая пять лет назад позволила ему нажать кнопку и не дрогнуть.

— Управляемое человечество лучше мертвого, — проговорил он тихо, чеканя каждое слово. — И если для этого нужен контроль — будет контроль. Мой. Потому что больше некому.

— Да, да… — я рассмеялся. — Я это уже слышал. «Если тысячи погибнут ради жизни миллиардов…». Только вышло наоборот. Миллиарды погибли ради тысяч. И ты среди этих тысяч хочешь быть номером один. Ты не хочешь спасать человечество, признайся. Ты просто хочешь им править. Хотя бы тем, что осталось…

Кудасов вскочил. Удар — стул полетел в сторону, ударился о стену и загремел по полу.

— Хватит, — сказал он, резщко успокоившись, и голос его снова стал ровным, деловым, как будто и не было предыдущих пяти минут. — Мне надоело слушать эту чушь. Я в последний раз предлагаю тебе выбор.

— Между чем я должен выбрать? — я посмотрел на него. — Я что-то пока толком не услышал предложения.

— Либо ты выкладываешь, где находится бункер Кудасова добровольно — либо я выпотрошу тебя, чтобы получить эти знания. Выбирай.

— А, ты об этом, — хмыкнул я. — Ну, потроши. Ты ведь это уже делал, да? И че? Погло тебе твое потрошение? Нет, ну если тебе нужен еще один слюнявый овощ, типа того, что я разделал на мясной станции — действуй. Вот только это не приблизит тебя к результату.

— А вот здесь ты ошибаешься, — Кудасов улыбнулся, и улыбка эта получилась настолько хищной, что мне стало не по себе. — Ты считаешь, что закладка Плесецкого защитит то, что ты скрываешь? Что ты сам умрешь, но не выдашь секреты хозяина? Я вынужден тебя разочаровать. Мы тут, знаешь ли, тоже без дела не сидели. Мы нашли способ обойти защиту старого маразматика. Да, это займет время — послойное нейросканирование, кластер за кластером… Это будет долго, да… А главное — это будет больно, Антей. Очень больно. Ты будешь все чувствовать, все видеть, все понимать — но ничего не сможешь сделать. Послойное нейросканирование с параллельным химическим подавлением защитных контуров, — он будто смаковал этот термин. Тонкая и тяжелая работа. Возможно, она займет неделю. Возможно — месяц. И все это время ты будешь чувствовать жуткую боль. Каждая секунда твоего существования превратится в ад. Так что подумай, Антей. Хорошо подумай. Мука, которая не закончится, пока мы не вытащим из тебя все, что нам нужно — или добровольное сотрудничество. Во втором случае ты еще и останешься в живых. А в первом… Я думаю, что ты сойдешь с ума от боли. Но не сразу.

Он помолчал, глядя на меня.

— Подумай. У тебя есть эта ночь на раздумья. А завтра я приду с учеными, и твое дальнейшее существование превратится в ад.

Кудасов кивнул охраннику и пошел к выходу. Дверь закрылась, засов лязгнул, и снова стало тихо.

Некоторое время я просто лежал и наслаждался тишиной.

«Шеф», — послышался голос Симбы. «Судя по состоянию Кудасова — он не блефует. Он действительно уверен в том, о чем говорит».

«Очень этому рад», — невесело усмехнулся я. «И что ты предлагаешь?».

Пауза. Длинная. Неественно длинная, нехарактерная для Симбы.

«У меня нет ответа на этот вопрос, шеф.»

Ну вот и все. Симба — тактический сопроцессор, аналитическая машина, которая вытаскивала меня из ситуаций, в которых любой нормальный человек давно бы сдох — не знает ответа и не предлагает ни одного варианта. «Нет ответа». Звучало, прямо скажем, депрессивненько.

«Шеф, — снова заговорил Симба, и голос у него был осторожный, почти деликатный, каким я его раньше не слышал. — Кудасов предложил сотрудничество. Если рассмотреть ложное согласие как тактический ход…»

«В результате которого у него окажутся координаты бункера, а меня завалят через минуту после того, как группа захвата подтвердит мои показания. Нет, Симба. Это не годится. Мы не выиграем ничего. А вот Кудасов заполучит то, чего хочет. Я не могу пойти на это. Даже не из любви к человечеству — из банальной вредности. Я очень не хочу умирать, зная, что меня все-таки поимели».

«Других варинтов спасения у меня нет», — ответил Симба и замолчал.

Я бессильно скрипнул зубами. Выбор, конечно, так себе. Либо я сдам Кудасову координаты бункера, либо отправлюсь в пыточную, в которой нужную информацию все равно из меня вытащат. При обоих вариантах развития событий я умру, оба варианта событий не сулят ничего хорошего остаткам человечество.

Приходилось признать: я в тупике. И я ничего не могу с этим сделать. Впервые за очень, очень долгое время я не знал, что делать. Совсем.

Расслабившись, я положил голову на полдголовник и закрыл глаза. Безвыходных ситуаций не бывает в принципе — так говорил мой инструктор в далеком прошлом. Это была одна из его излюбленных поговорок. Впрочем, была у него еще одна: «Если хочется работать, ляг поспи и все вройдет». Работать мне совсем не хотелось, но вторая часть напутствия звучала соблазнительно.

Пожалуй, именно этому совету я сейчас и последую.

Потому что, кажется, это единственное, что я все еще могу сделать без посторонней помощи.

Из полудремы меня вырвал скрежет засова. Правда, показывать, что проснулся, я не спешил. Старая привычка: если тебя будят не по расписанию, сначала пойми, кто и зачем, а уже потом открывай глаза и демонстрируй миру свое бодрствующее состояние. Потому что бывают ситуации, когда лучше, чтобы мир думал, что ты спишь.

Я чуть приоткрыл веки — ровно настолько, чтобы видеть сквозь ресницы, но со стороны казаться спящим. Дверь была открыта, и в проеме происходило что-то, что я не сразу идентифицировал. Силуэт, нет — два силуэта, сцепившихся друг с другом, ввалились в комнату, и первым, что я услышал, было тяжелое, сбивчивое дыхание и чмокающий звук, который ни с чем не перепутаешь. Кто-то самозабвенно целовался. Прямо здесь, на минус одиннадцатом этаже, в экранированной камере с пристегнутым к креслу полуголым синтетом. Романтика, блин.

Из двух силуэтов один был явно крупнее — широкие плечи, экзоброня, автомат на ремне, болтающийся за спиной. Спецназовец. Один из тех, что стояли у двери, надо полагать. Второй была девушка в белом лабораторном халате. Обхватив спецназовца за плечи, она буквально тащила его внутрь. Тот не сказать, чтоб сопротивлялся.

Спецназовец оторвался от лица девушки, шумно выдохнул, и полез руками ей под халат, задирая ткань. Она тихо хихикнула, запрокинула голову, свет из коридора упал ей на лицо, и я чуть не подавился собственным языком.

Ида.

Я моргнул, потому что на секунду решил, что мне мерещится — мало ли, сенсорная депривация, стресс, одиночество в темной комнате, мозг начинает подкидывать знакомые образы… Но нет. Это определенно была Ида. Те же скулы, те же глаза… Ида. В лабораторном халате ГенТек, с бейджиком на кармане, и руки спецназовца лапают ее за грудь с энтузиазмом человека, которому давно не перепадало.