Лицо Плесецкого дёрнулось.

— Они выполняют предназначенную функцию. В отличие от тебя.

— А тебе, конечно же, хотелось бы, чтоб я был паинькой.

Рокот посмотрел на меня, но не вмешался. Передышка нам была нужна, а пока Плесецкий разговаривал, никто не пытался нас убить.

— Ты мог бы пройти спокойно, — продолжил профессор. — Я открыл для тебя лифт, пригласил спуститься. Но ты снова выбрал насилие.

— Лифт был ловушкой.

— Недоверие — серьезный недостаток. Я неоднократно пытался избавить тебя от него.

— Вместе с памятью?

Плесецкий поморщился, будто я нарочно опошлил тонкий научный процесс.

— Ты не понимаешь всей сложности моей работы.

— Да куда уж мне… — хмыкнул я.

— Именно. Ты солдат. Хороший, эффективный, но солдат. Тебе дали цель — ты идёшь к ней, разрушая всё на пути. На что-то иное ты не способен… Я пытался сделать тебя совершеннее, но ты неисправим!

— Таким же совершенным, как Аврора?

Плесецкий замер.

Возле стены Вьюга, поправлявшая подсумок, замерла, вздрогнув. Всего на мгновение, затем закончила движение и выпрямилась. Маска скрывала лицо девушки, но я снова почувствовал, как она напряглась.

— Не смей говорить об Авроре! — сорвался на крик Плесецкий.

— Почему? Ты сам грозишься ею при каждой возможности, — не то, чтоб я намеренно выводил профессора из себя… Скорее, пытался понять, насколько цифровой двойник подвержен эмоциям реального человека. Выходило так, будто в полной мере.

— Потому что ты ничего о ней не знаешь!

— Я знаю достаточно. Я же видел её фотографию в твоём доме. В инвалидном кресле. Здесь она выглядела совсем иначе. Молчаливая, послушная, нафаршированная имплантами. Удобная дочь получилась. Там хоть что-нибудь от человека осталось?

Лицо Плесецкого налилось злостью.

— Она совершенна!

— Да, — кивнул я. — Тут спорить не буду. Идеальная имитация. Заводная кукла, выполняющая приказы. Прекрасный робот. Именно то, что тебе и нужно рядом. Не человек — андроид.

— Замолчи!

Голос ударил сразу из всех динамиков. Музыка оборвалась, изображение на экране дёрнулось, на секунду распалось на полосы и снова собралось в очень раздраженного Плесецкого. Кажется, мне удалось его зацепить даже сильнее, чем я рассчитывал.

— Аврора — вершина моих исследований! Она сильнее, быстрее и совершеннее любого человека! Я избавил её от слабости, от боли, от сомнений!

— От свободы воли ты её избавил, — сказала вдруг Вьюга, шагнув вперед и подняв лицо за маской к экрану. — От сделанного ею выбора. От любви, добра и счастья. Ты — псих, превративший собственную дочь в чудовище.

Плесецкий посмотрел на неё так, будто только сейчас заметил.

— Да что ты можешь знать о моей дочери⁈

Вьюга усмехнулась.

— О-о-о, я многое знаю о ней. Очень многое!

Рокот медленно повернулся к ней. Молот перестал возиться с пулемётом. Даже Плесецкий на экране замолчал, и в коридоре остался только тихий гул вентиляции.

Вьюга сделала ещё шаг вперед.

— Я знаю, как ты хотел, чтобы она пошла по твоим стопам. Чтобы училась там, где выбрал ты, занималась тем, что считал важным ты, и однажды заняла место рядом с тобой. Ты даже не спрашивал, чего хочет она. Зачем? Ведь отец лучше знает, что нужно его дочери.

— Ты не понимаешь…

— Когда она отказалась, ты решил, что это временная блажь. А когда узнал, чем она на самом деле хочет заниматься, сломал ей ноги.

На лице Плесецкого что-то дрогнуло.

— Ложь.

— Нет, это правда. Ты обставил всё как несчастный случай. Врачи говорили, что она больше не сможет ходить. Ты посадил её в кресло, окружил заботой и ждал, когда девочка смирится. Когда поймёт, что без тебя никуда не денется.

Вьюга говорила ровно, почти спокойно, но за этим спокойствием ощущалось что-то такое, от чего по загривку бежали мурашки.

— Только она не сдалась. Она была упрямой. Очень упрямой. Она заново научилась ходить — сначала на костылях, потом с тростью, потом сама. И сбежала от тебя. Поступила туда, куда хотела.

— Я пытался её защитить!

— Ты пытался ее подчинить. А она не хотела тебе подчиняться. Она пошла следом за своей мечтой. В армию. Да, так бывает, что девочки тоже мечтают быть сильными… Особенно, если им не везет с отцом. Психологическая травма. Она тренировалась до тех пор, пока не стала лучшнй из луших и не прошла отбор в спецвойска. Сделала всё сама — без твоей фамилии, без твоих денег и без твоей помощи.

Я во все глаза глядел на Вьюгу, Рокот хмурился, подняв забрадо шлема, а Молот, кажется, даже забыл, что нужно дышать. Один лишь Гэл, не понимающий, что происходит, сидел, обвив себя хвостом и вывалив язык.

Плесецкий шагнул к границе экрана.

— Это была не жизнь! Она выбрала бессмысленную, грязную работу! Рисковала собой ради людей, которые не стоили…

— По твоему мнению, — перебила его Вьюга. — И ты никак не мог успокоиться. Ты влез и сюда. Испортил ей карьеру. Надавил на нужных людей, подделал документы, добился увольнения. Наверное, думал, что после этого она вернётся домой.

Вьюга коротко усмехнулась.

— Но она снова не сдалась. Потому что армия была её мечтой. Не твоя лаборатория, не «ГенТек» и не место рядом с великим профессором Плесецким. Поэтому она устроилась в частную военную компанию.

Я смотрел на Вьюгу, уже почти не замечая присутствия Плесецкого.

То, что говорила Вьюга, не было пересказом досье. Так не говорят о человеке, сведения о котором нашли в старом архиве. Она знала, как девочка училась ходить, чего боялась, почему принимала решения… Так говорят про очень хорошо знакомого человека. Человека, чью боль прочувствовал на себе. Но откуда…

— Там она подстроила свою гибель, — продолжила, между тем, Вьюга. — Сделала всё, чтобы ты поверил: её больше нет. Только так она могла наконец избавиться от тебя и твоей навязчивой опеки.

— Нет, — выдохнул Плесецкий.

В его голосе впервые не было ни гнева, ни самоуверенности. Только растерянность.

— Ты, старый ублюдок, в тот момент совсем сошёл с ума, — Вьюга снова усмехнулась. — Даже не подумал, что всё это стало результатом твоих действий. Что собственная дочь предпочла умереть для всего мира, лишь бы больше никогда тебя не видеть.

— Нет!

— Да. Только ты все равно не остановился. Ты создал её клона. Послушного. Безмолвного. Никогда не перечащего, всегда выполняющего твои приказания. Вырастил себе ассистента и телохранителя — и удовольствовался этим. Потому что всегда хотел, чтобы твоя дочь была именно такой. Бездушной куклой, выполняющей твои желания.

Изображение Плесецкого пошло рябью. Профессор метался по комнате, то приближаясь к экрану, то отступая. Лицо исказилось, кулаки сжались… Интересно, а компьютерную программу можнт разбить удар?

— Да! — не выдержав, закричал он. — Именно так! Я хотел, чтобы моя дочь слушалась меня! И раз она погибла, я создал её идеальную копию! Идеальную! А никакое не чудовище!

Вьюга усмехнулась.

— А я и не говорила, что чудовище — твоя ручная собачка, которую ты почему-то считаешь собственной дочерью.

Она подняла руку и одним движением сняла серебристую маску.

Под маской оказалось лицо, перечёркнутое шрамами. Они тянулись от виска к щеке, ломали линию губ, уходили под воротник; часть кожи была стянута и оплавлена, одна бровь почти исчезла. Теперь я понял, почему Вьюга не снимала маску никогда.

Но шрамы не смогли изменить главное. Скулы. Разрез глаз. Черты женщины с фотографии в кресле и молчаливой синтетической убийцы, с которой я дрался в лифте.

— Потому что чудовище — это я! — выдохнула девушка, и швырнула маску в экран.

Плесецкий молчал так долго, что я решил, будто он завис. Изображение оставалось чётким, профессор стоял перед нами, только совершенно неподвижно, и смотрел на Вьюгу широко раскрытыми глазами. Шрамы, оплавленная кожа, изломанная линия губ — всё это сейчас для него исчезло. Осталось лицо, которое он узнал и никак не мог здесь увидеть.