Я почти не слушал. Что-то в увиденном царапало сознание, и дело было не в безумной болтовне — профессор и раньше любил поговорить, — не в угрозах и даже не в здоровых ногах. Плесецкий мог записать это представление заранее и нарисовать себе хоть крылья с хвостом, но запись не стала бы отвечать Рокоту и Молоту и не заметила бы выстрел Вьюги. Он следил за нами через камеры, реагировал на каждое слово и всё же выглядел ненастоящим.

«Шеф, — заговорил Симба, — я проанализировал голос, мимику и движения Плесецкого и пришёл к выводу, что это не он. Точнее, не совсем он».

«Конкретизируй, пожалуйста» — попросил я. Видимо, не только мне то, что я видел, показалось каким-то неправильным.

«Это очень похоже на цифровой аватар. Пранализировав имеющуюся у меня информацию, я предполагаю, что после того как вы повредили механизмы возрождения, Плесецкий осуществил свой план и перенёс сознание в цифровую среду, не дожидаясь смерти последнего оставшегося тела. Вероятно достоверности этого предположения оцению, как весьма высокую».

Вот оно что… То есть, Плесецкому больше не требовалось тело — ни старое, ни выращенное в капсуле, ни собранное из металла и синтетической плоти. Он поселился в собственном бункере… А точнее — в его компьютерной сети.

— Ты хочешь сказать, он теперь как Эдем? — невольно произнёс я вслух.

Рокот повернул голову:

— Кто?

«Не уверен, что сравнение полностью корректно, — продолжил Симба. — Возможности Эдема были неизмеримо выше и одновременно ниже. Но в целом вы правы. Сейчас Плесецкий находится внутри изолированной сети и не имеет доступа к серьёзным вычислительным мощностям. Однако если он проникнет во внешнюю сеть и захватит уцелевшие узлы Эдема…»

Симба умолк, а я присвистнул, на секунду представив, что тогда произойдёт. При всех своих дефектах, Эдему было чуждо все человечесткое. Он действовал, согласно алгоритмам, просто выполняя поставленную задачу, пусть и в своем, извращенном понимании. Плесецкий же был человеком — со страхом смерти, манией величия, ненавистью ко всем, кто смел ему перечить, и полной уверенностью в собственном праве делать с людьми что угодно. А теперь он стал бессмертным, цифровым, мать его, призраком. И если этот призрак вырвется во внешнюю сеть…

Похоже, мы явились вовремя, возможно, в последний момент. До сих пор задача казалась простой: добраться до исходников раньше Демьянова и уничтожить их. Теперь вопрос стоял иначе — нужно было обезопасить от этих исходников весь мир. М-да. Весело.

— Что ты там бухтишь опять? — спросил Рокот.

Я только сейчас понял, что последние несколько фраз сказал вслух.

— Хреновые новости, ребята. Плесецкий оцифровался. Сейчас он представляет собой что-то вроде локальной копии Эдема, которая очень хочет попасть в глобальную сеть, оставшуюся после нейросети. И если у него получится…

— Можешь не продолжать, — перебил Рокот, помрачнев. — И так всё понятно. Слушай, а идея вернуться на поверхность и расхерачить здесь всё тактическим ядерным ударом всё ещё кажется тебе плохой?

— Теперь — нет. Да только кто ж нас отсюда выпустит? Я ему всё ещё для чего-то нужен. И не уверен, что хочу знать, для чего именно.

Молот посмотрел на закрывшуюся дверь:

— Выход можно сделать.

Он качнул плечами, и в рюкзаке что-то глухо стукнуло. Я невольно покосился на него.

— Можно, — согласился Рокот. — Если нам дадут спокойно её заложить.

Вьюга сменила стойку, повесив винтовку на грудь и сложив на ней руки.

— Если Плесецкий действительно оцифровался, то мы должны довести дело до конца. Нельзя допустить, чтобы это вырвалось наружу.

Остальные согласно закивали.

— Ну что ж, — подвёл итог Рокот, вздохнув. — Тогда пойдёмте поджарим электронные мозги этому ублюдку.

Мы двинулись дальше. Скрываться особого смысла уже не было: Плесецкий видел нас, слышал и, скорее всего, контролировал каждый наш шаг. Однако по коридору мы всё равно шли осторожно, проверяя двери и боковые ответвления.

Свет горел ровно. Камеры больше не мигали огоньками, но Симба продолжал отмечать их одну за другой. Вьюга больше не стреляла: сносить все объективы было бессмысленно, только боезапас тратить. Сам Плесецкий больше не появлялся.

Коридор вывел нас к лифтовому холлу. Две обычные кабины располагались напротив, между ними горела панель вызова. Створки левого лифта стояли приветливо открытыми, внутри горел свет. Только музыки расслабляющей не хватало. — не хватало только приветливой музыки и таблички «Добро пожаловать».

Я остановился. Молот шагнул вперед и вытянул шею, заглядывая в лифт издали.

— Что-то мне не хочется туда идти. Как-то оно слишком привлекательно выглядит.

— Согласен. Но мы туда и не пойдём. Тут есть и более непривлекательные места.

Я махнул рукой и повёл группу дальше, к грузовому лифту, который помнил по прошлому визиту: широкая кабина, рассчитанная на технику, отдельный выход к нижним уровням… Створки были раздвинуты, за ними чернела шахта, сама кабина находилась где-то внизу. Я шагнул вперед, внимательно посмотрел в темноту… Придется спускаться на тросах, вряд ли платформа приедет по вызову, но даже это выглядело безопаснее, чем лезть в лифт, который оставил для нас Плесецкий.

Рокот посветил в шахту фонарём и посмотрел на меня.

— Пусто.

— Выглядит так, будто да, — кивнул я, шагнул вперед и поставил ногу на край, прикидывая, как будет удобнее спускаться.

«СТОЯТЬ!!!».

Голос Симбы прозвучал настолько резко, что я замер, не успев перенести вес.

«Что?»

Вместо ответа дополнительный слой зрения включился принудительно, изображение дрогнуло, и поперёк шахты проступили тонкие красные линии. Десятки красных линий. Они тянулись от стены к стене, пересекались под разными углами, уходили вверх и вниз; плотная лазерная паутина заполняла шахту целиком. Между ближайшими лучами не пролезла бы рука, проскользнуть там могла разве что муха — и то вряд ли. Я медленно убрал ногу и повернулся к остальным:

— Тут мы тоже не пройдём. Шахта заминирована, там всё лазерами пересечено.

Молот длинно и выразительно выругался. Рокот посмотрел в сторону стены:

— Я видел там техническую лестницу, — сказал он и указал на неприметную дверь сбоку от грузового лифта.

Меня передёрнуло. В памяти всплыла другая техническая лестница — узкий бетонный колодец в бункере «ГенТек», бесконечные пролёты, кровь, боль и полное отсутствие желания когда-либо повторять подобную прогулку. Правда, выбирать особенно не приходилось.

Вьюга подошла к двери, осмотрела замок и провела пальцами вдоль края.

— Вот только дверь заварена.

Я присмотрелся. Створка действительно была прихвачена к раме по всему периметру — аккуратно, основательно. Открыть такую без инструмента не получилось бы даже у меня. Кажется, Плесецкий основательно постарался, чтобы оставить нам только один путь вниз. Вот только мы по нему не пойдем. Рядом хмыкнул Молот.

— А взрывчатка нам на что?

Он снял пулемёт с ремня, передал его Рокоту и стянул с плеч рюкзак. Поставил его на пол осторожно, почти нежно, после чего оглянулся на нас.

— Подожлдите, детки. Сейчас дядя Молот покажет вам дорогу.

Мы переглянулись, но других вариантов, кажется, не оставалось.

Что ж. Остается только верить в то, что здоровяк знает, что делает, и не сложит вместе с дверью весь бункер.

Впрочем, учитывая ситуацию, это не самый худший вариант из имеющихся.

Я вздохнул и отошел подальше, глядя, как Молот достает из рюкзака пластид.

Кажется, сейчас будет громко.

Я не знал, разбирался ли Молот в правилах этикета, не ведал, был ли он тонким знатоком вин или, например, японской кухни. Однако одно мог сказать точно: во взрывчатке этот парень толк знал.

Он провёл толстыми пальцами вдоль сварного шва, заглянул под раму, что-то прикинул и достал из рюкзака два небольших заряда. Ни приборов, ни долгих расчётов ему не понадобилось. Один брусок прилепил возле верхней петли, второй — ближе к замку. Подумав, достал третий и уложил его внизу. После этого он соединил заряды тонким проводом и удовлетворённо хмыкнул.