Мы прошли еще один поворот, и коридор вывел нас в широкий холл. И тут, наконец, нас ждал главный зритель сегодняшнего спектакля.

Кудасов стоял в центре холла — высокий, статный, в дорогом, приталенном пиджаке, руки заложены за спину. За ним — еще четверо бойцов охраны. Я поднял взгляд от пола и посмотрел на человека, благодрая которому весь мир снаружи лежал в руинах. Знакомое лицо похудело, и властные, резкие черты стали заметны еще сильнее. Глаза остались прежние: холодные, внимательные, цепкие — глаза человека, который привык оценивать людей не по словам, а по степени их полезности, и выбрасывать тех, кто полезность утратил.

Он увидел нас, и на его лице расплылась улыбка. Широкая, радушная, совершенно не вязавшаяся с обстановкой.

— Ну наконец-то! — Кудасов развел руки, будто встречал дорогих гостей на пороге собственного дома. — Мой самый лучший отряд! Я так и знал, что вы возьмете цель, невзирая ни на что!

Голос у него был мягкий, чуть бархатистый, с интонациями человека, привыкшего к тому, что его слушают внимательно и не перебивают. Он сделал пару шагов навстречу, продолжая улыбаться, вот только эта улыбка выглядела насквозь фальшивой.

— Правда, времени у вас это заняло значительно больше, чем я рассчитывал, — продолжал Кудасов, и улыбка стала чуть шире, чуть острее. — Но ничего, ничего. Главное — результат! Главное, что пришли!

Рокот стоял прямо, лицо — каменное. Я видел, как подрагивает жилка у него на виске, но голос, когда он заговорил, был ровным:

— Возникли непредвиденные осложнения. Мультикоптер был сбит при подлете, нам пришлось прорываться сквозь биофабрику…

— А потом, — Кудасов перебил его, и голос вдруг стал мягче, вкрадчивее, почти ласковым, от чего у меня волоски на загривке встали дыбом, — а потом еще и отбиваться от спятивших механоидов, которые зачем-то решили вас уничтожить, да? Понимаю, конечно…

Рокот молчал. Кудасов смотрел на него, и улыбка медленно гасла, как лампочка, из которой выкручивают напряжение. Через секунду от нее не осталось ничего, и лицо Кудасова стало тем, чем было на самом деле — жестким, холодным и совершенно безжалостным.

— И поэтому вы, — произнес он, понижая голос до почти интимного полушепота, — вместе с пленным объектом, который на момент вашего чудесного исчезновения почему-то был вооружен и без ошейника, свалили в лес. Ну да, ну да. Обстоятельства. Непреодолимой силы.

Повисла пауза. В зловещей тишине было слышно, как гудит вентиляция и как кто-то из охраны чуть сместил палец на спуске.

— Что ж, — Кудасов выпрямился и заложил руки за спину, — раз вы все-таки нашли дорогу обратно, было бы невежливо вас не поприветсвовать.

И тут он рявкнул — так резко и хлестко, что я физически дернулся, хотя вроде был готов к чему-то подобному:

— Разоружить!

Бойцы конвоя, до этого стоявшие по бокам, шагнули вперед. Затрещали шокеры, фигуры моих друзей подломились, всех троих уронили на колени. Заломали, защекали наручники, оружие оказалось на полу… Несколько секунд — и в углу образовалась горка оружия, а все три бойца опального спецотряда стояли на коленых со стволами у голов.

— Этих троих — обыскать, раздеть и в карцер, — Кудасов кивнул на Рокота, Молота и Вьюгу. Голос снова стал спокойным, деловым, как будто он заказывал обед в ресторане. — Раздельный. Пусть посидят, подумают о своем поведении. Займусь ими позже.

Потом он повернулся ко мне. И вот тут его взгляд изменился. До этого он смотрел на Рокота с холодным презрением, как на предателя, который даже предать не сумел как следует. На меня он посмотрел иначе — с интересом. С тем жадным, цепким интересом коллекционера, который наконец добрался до экспоната, за которым гонялся годами.

— Синтета, — произнес он, и слово прозвучало как «трофей», — на лабораторный этаж. Тоже раздеть и обыскать. Пристегнуть, запереть. Ошейник — снять и заменить на наш. — Кудасов чуть наклонил голову, разглядывая меня, как энтомолог разглядывает жука, приколотого к пробковой доске. — И стеречь так, чтобы он не шевельнулся. Ни единым мускулом. Выполнять.

Меня дернули за шиворот, развернули и потащили в сторону бокового коридора. Я успел бросить последний взгляд назад — Рокота, Молота и Вьюгу уже уводили в другую сторону.

Наши взгляды с Рокотом на мгновение встретились. Впрочем, мне не нужно было заглядывать к нему в глаза, чтобы понять, о чем он думает. План провалился. Нас раскусили. Чего, собственно, и следовало ожидать от плана такого уровня. Четыре человека решили обмануть корпорацию, которая пять лет контролировала половину страны. Заявились на порог, прикинулись раскаявшимися, притащили «пленного» — и надеялись, что прокатит. Рокот называл это «дерзким и шитым белыми нитками». Демьянов говорил, что именно поэтому может сработать. Молот сразу сказал, что это идиотизм.

Именно Молот, как ни странно, оказался прав. И теперь за эту небрежность при планировании нам придется заплатить. Причем — собственными жизнями.

Что ж. Ну, хотя бы первая часть плана сработала. Мы — внутри. А вот то, что обратно мы, скорее всего, уже не выберемся… Ну, мы знали, на что шли.

По крайней мере, мы, хотя бы, попробовали.

Ошейник сменили прямо там, в холле, не отходя от кассы. Кудасов еще не договорил, а один из бойцов уже шагнул ко мне — видимо, ждал команды и держал наготове. Блокиратор сняли ключом, вытащенным у Рокота, в четыре руки: один фиксировал мне голову, второй разомкнул замок. На какой-то миг я почувствовал соблазн.: ударить инфразвуком, активировать лазер, попытаться завладать оружием — но я тут же отбросил эту мысль. Не сейчас. Сейчас ничем хорошим это не закончится. Нужно ждать.

Щелчок — и на шее сомкнулся новый блокиратор. Гентековское изделие, массивное, стального цвета, с россыпью индикаторов вдоль обода. Сел плотно, как влитой, и я почувствовал легкое покалывание в основании черепа — контакты нашли нейроинтерфейс и подключились к системе.

«Симба?»

«На месте, шеф. Ошейник — модель КБ-4, блокиратор повышенной мощности. Электромагнитный импульс плюс инъекционный модуль с нейротоксином. Два уровня защиты: дистанционная активация и датчик периметра. При попытке снять — подрыв. При удалении от контрольной точки свыше пятидесяти метров — инъекция. Плюс блокировка активации имплантов.».

«Ну охренеть теперь. А как ты тогда со мной разговариваешь?».

«Контур Фарадея. Он экранирует внутренние системы. Мой модуль и „Навигатор“ работоспособны. Но блокировка остальных имплантов — полная. Ни лазер, ни ЭМИ-генератор, ни кинетический модуль — ничего из арсенала не доступно. Они знали, что блокировать.»

Кудасов наблюдал за процедурой с видом человека, проверяющего, хорошо ли заперт чемодан перед сдачей в багаж, — стоял, чуть покачиваясь с пятки на носок, заложив руки за спину. Убедился, что индикаторы горят зеленым, кивнул и потерял ко мне интерес.

— Уводите.

Меня дернули за шиворот, развернули и потащили куда-то в боковой коридор. Я успел бросить взгляд назад — Рокота, Молота и Вьюгу уже поднимали с колен и уводили в другую сторону. Наши взгляды с Рокотом встретились на мгновение, и мне не нужно было заглядывать ему в глаза, чтобы понять, о чем он думает.

Вели долго. Или мне так казалось — когда тебя тащат за шиворот по коридорам, которые все на одно лицо, чувство времени имеет свойство растягиваться, как жвачка на подошве. Два конвоира впереди, два сзади, я посередине, руки за спиной, ошейник давит на кадык, в затылке гудит после подзатыльника в мультикоптере — прям картина маслом. «Этапирование». Холст, масло, неизвестный художник.

Впрочем, если отвлечься от текущих бытовых неудобств — ошейник, наручники, разбитая рожа, ноющий затылок, — и посмотреть на ситуацию трезво, то картинка складывалась не такая уж безнадежная. Нет, серьезно. Да, Кудасов нас раскусил. Да, красивого возвращения блудных оперативников не получилось, и вместо «С возвращением, дорогие сотрудники!» вышло «оружие на пол, руки за голову, всем лежать мордой в пол!». Неприятно, спору нет. Но если выкинуть из уравнения эмоции и оставить только факты, то факты были следующие: мы — внутри. Вчетвером. Живые. А это, собственно, и было целью.