Рампа закрылась. Гул винтов усилился, палубу тряхнуло, и мультикоптер оторвался от земли.

Я сидел, уставившись в пол, как положено пленному, и слушал. Гул двигателей, потрескивание рации в шлеме ближайшего конвоира, негромкое позвякивание снаряжения при каждом воздушном толчке. Лица бойцов были скрыты за забралами, но по языку тела читалось напряжение — мелкие движения пальцев на спусковых скобах, чуть подавшиеся вперед корпуса, головы, повернутые в нашу сторону. Не расслаблялись ни на секунду. «Да они нас просто боятся!» — дошло до меня наконец. Впрочем, ничего удивительного. Я бы на их месте тоже боялся.

«Шеф, — заговорил в голове Симба, — фиксирую повышенный уровень напряжения у конвоя. Биометрические показатели — учащенный пульс, повышенное потоотделение — у четверых из шести. Двое оставшихся — в пределах нормы, вероятно, более опытные».

«И что мне с этой информацией делать, Симба? Предложить им успокоительное?»

«Просто информирую, шеф. Агрессивный конвой с дрожащими пальцами на спуске — это фактор, который стоит учитывать при планировании действий».

«Каких действий? Я сижу в наручниках с ошейником на шее. Мои действия сейчас ограничены возможностью почесать нос о колено. Да и то — если конвой позволит».

«Просто фиксирую для протокола, шеф».

Я только поджал губы. Иногда Симба меня удивлял своими высказываниями.

Я осторожно, чтобы не привлекать внимания, покосился в сторону иллюминатора. Мультикоптер шел невысоко — метров пятьдесят-семьдесят, — и за мутным стеклом проплывала Москва. Мертвая, серая, одинаковая — руины, пустые дороги, заросшие зеленью дворы, кое-где — черные скелеты выгоревших высоток. Потом пейзаж начал меняться: руин стало меньше, застройка — приземистее, и за очередным поворотом в иллюминаторе появилось то, к чему мы шли с самого Питера.

Сколково.

Даже с воздуха это выглядело внушительно. Периметр — двойной, с вышками и автоматическими турелями, между внутренним и внешним кольцом — полоса расчищенной земли, по которой даже мышь не проскочит незамеченной. За периметром — территория бывшего инновационного центра, перестроенная под нужды ГенТек настолько основательно, что от исходной архитектуры, пожалуй, не осталось ничего. Корпуса, ангары, какие-то приземистые строения без окон — складские или технические, не разобрать. И в центре, возвышаясь над всем этим хозяйством, как гвоздь, забитый в череп города — главная башня. Не небоскреб, нет — скорее укрепленная шахта, массивная, серая, с антенными модулями на верхних ярусах и характерным куполом ретранслятора на крыше, от которого веером расходились тарелки связи. Полагаю, то, ради чего и заварилась вся эта каша — под этим зданием. Ядро. Гребаное ядро Эдема…

Турелейя насчитал семь штук только на видимом участке периметра, а «Скат» — я запустил его на секунду, быстрым импульсом, стараясь не привлечь внимания, — показал еще с десяток точек, которые визуально сливались с конструкциями зданий. Двор патрулировали рапторы. Тяжелые, увешанные дополнительными модулями вооружения, не чета тем, что бродили по московским улицам. Эти были ухоженные, заряженные, в полной боевой выкладке. Патрулировали периметр неспешно, по устоявшимся маршрутам, с видом собак, которые привыкли охранять двор и знают каждый его угол.

А потом я увидел кое-что, от чего по спине пробежал отчетливый холодок.

Бастионы. Два. Стояли в стороне, у дальней стены корпуса — неподвижные, массивные, угрожающие. Тяжелые штурмовые роботы, каждый увешан вооружением так, что со стороны выглядел как ходячий арсенал. Рапторы рядом с ними смотрелись цыплятками возле мамы-квочки. Сейчас они стояли в режиме энергосбережения — опущенные манипуляторы, погашенные сенсоры, неподвижные башни, — но от этого легче не становилось. Бастион в активном режиме — это конец разговора. Для всех, кто имел неосторожность оказаться в радиусе поражения.

Я смотрел на все это и думал, что наш план, который и без того был, мягко говоря, авантюрой, в контексте этой обороны выглядел примерно как попытка вскрыть банковское хранилище перочинным ножом. Вырубить ПВО и ретрансляторы изнутри, ага. Вчетвером. Что может быть проще?

Бум!

Подзатыльник прилетел неожиданно и звонко. Голова мотнулась вперед, в глазах мигнуло, и я чуть не прикусил язык. Хорошо, что руки были скованы — иначе рефлексы сработали бы быстрее разума, и конвоир лишился бы как минимум руки. А как максимум — головы. Несколько секунд я сидел, стиснув зубы и заставляя себя не двигаться, пока в затылке пульсировала тупая боль.

— В пол смотри, — буркнул конвоир справа. — Нечего по сторонам зыркать.

Я медленно опустил взгляд. В пол — так в пол. Запомнил и ладно. Бастионы, турели, рапторы, двойной периметр. Картинка сложилась, и она мне категорически не нравилась. Впрочем, как раз в этом ничего удивительного не было.

Мультикоптер заложил вираж и с мягким креном пошел на посадку. Несколько секунд — и шасси плавно коснулись посадочной площадки. Гул винтов начал стихать, переходя из рева в тягучий свист. Рампа поехала вниз, впустив внутрь поток воздуха — прохладного, с привкусом бетонной пыли и машинного масла.

Нас посадили на крышу одного из корпусов — плоскую, залитую бетоном площадку с нанесенной разметкой для посадки и парой технических будок по краям. На площадке нас уже ждали. Еще четверо бойцов в экзоброне — и два боевых геллхаунда.

Геллхаунды стояли по бокам от группы встречающих, и при виде них мне стало по-настоящему не по себе. Не потому что я боялся собак — даже кибернетических. А потому что эти были не похожи на Гэла примерно так же, как волк не похож на домашнего пса. Тяжелая боевая броня — сегментированная, вороной черная, с красными огоньками активных сенсоров. Массивные нижние челюсти, усиленные титановыми накладками. Глаза — не живые, теплые, как у Гэла, а мертвые красные точки, отслеживающие каждое движение с нечеловеческой точностью. Идеальные машины для убийства, от которых не убежишь и не спрячешься. Под броней, наверное, тоже была живая плоть, шерсть и мышцы — но снаружи это были уже не собаки.

Я вспомнил Гэла — его теплые мохнатые уши, мокрый нос, пушистый хвост — и мысленно пообещал, что если выберусь отсюда живым, то буду чесать ему пузо каждый день. Минимум по полчаса. Зверюга заслужил.

Нас вывели из мультикоптера и, уже не скрываясь, взяли под конвой. Если на станции еще сохранялась хоть какая-то видимость «гости с сопровождением», то здесь все маски были сброшены: стволы в спину, бойцы по бокам, геллхаунды — замыкающими, шагах в пяти позади, и я затылком чувствовал их мертвые красные взгляды, от которых хотелось ускорить шаг. Усилием воли я сдержался. Пленный должен шаркать, а не бежать.

Нас завели внутрь — через тяжелую бронированную дверь с биометрическим замком, мимо еще одного поста охраны, по короткому коридору с низким потолком и трубами вдоль стен. Потом — грузовой лифт. Большой, промышленный, с решетчатыми стенками и запахом смазки. Нас загнали внутрь, конвой встал по периметру, геллхаунды замерли у входа. Двери закрылись, лифт дернулся и пошел вниз.

Я считал этажи — по секундам в движении, по ощущению глубины, по легкому закладыванию ушей. Три, четыре, пять уровней вниз. Шесть, семь, восемь… Глубоко. Радовало одно. Где-то здесь, по данным разведки Феникса, располагалось ядро Эдема. Или, по крайней мере, где-то рядом.

Лифт остановился, двери разъехались, и я сразу понял, что мы на месте. Тут было тихо и чисто и пахло не бетонной пылью с машинным маслом, а кондиционированным воздухом с легким привкусом озона, а коридор, в который мы вышли, выглядел не как техническая зона, а как штаб — гладкие стены, ровное освещение, двери с электронными замками и табличками, содержание которых я не успел прочитать, потому что конвой не давал замедлить шаг.

Охраны тут было больше, чем наверху. Заметно больше. Стационарные посты через каждые тридцать метров, камеры на каждом углу, сканирующие рамки в дверных проемах. Мы миновали два контрольных пункта — на каждом старший конвоя прикладывал ключ-карту, обменивался парой фраз с дежурным, двери открывались и закрывались за нами с мягким пневматическим вздохом, который почему-то ассоциировался у меня с захлопывающейся мышеловкой.