Геллхаунды вышли на цель.

Красные точки первой группы замерли. Все шесть — разом, как по команде. Я видел на «Скате», как они остановились, сбились плотнее, и один из силуэтов — передний, скорее всего старший — повернулся в направлении стрельбы.

«Симба, — позвал я, — комлинк. Подключи меня к их частоте!».

«Секунду, шеф. Частота зашифрована, но… готово. Слушайте.»

В голове возник звук — и меня передернуло. Не от страха, нет — скорее от того, насколько точно я представлял себе то, что стояло за этими звуками. Треск помех, тяжелое дыхание, потом — голос, срывающийся на крик, с такой паникой, какую не подделать и не сыграть:

«…хаунды! Геллхаунды! Откуда, м-матьь⁈ Они нас атаку…» — очередь, длинная, грохочущая, — «…Кречет! Кречет, куда? Стоять! Семенов!!!» — рычание, утробное, глухое, от которого даже через комлинк прошел холодок, — «…не могу его снять, он на Карпове, он жрет Карпова, я не могу стрелять, Карпов на линии!..» — и вдруг, перекрывая все, вопль, который человек издает только один раз в жизни — в самом ее конце.

Тишина. Потом — снова стрельба, но уже не такая уверенная и плотная.

Старший первой группы замер. Сейчас перед ним стояла та самая дилемма, которую я ему и подготовил: продолжать движение к цели — или бросить все и идти на помощь второй группе, которую разрывают на части невидимые твари в темноте.

Тяжелая дилемма. Правильного ответа у нее нет.

Да он им уже им и не нужен.

Нейроген.

Я сорвался с места еще до того, как почувствовал привычный огонь, бегущий по жилам. Шаг, другой, третий… Клинки с хорошо различимым щелчком выскользнули из запястий, боец, держащий нашу часть коридора дернулся в мою сторону, но было уже поздно.

Я прыгнул вперед и ударил правой ему в голову. Клинок пробил забрало шлема, внутри хлюпнуло, и шлем окрасился кровью изнутри. Тело пошатнулось и стало оседать на пол, а я уже занимался вторым бойцом. Схватив его за плечо, я рывком развернул его скиной к себе и ударил левой под высокий ворот брони, туда, где между броней и шлемом была лишь тонкая мембрана. Которая, разумеется, не стала препятствием для отточенного лезвия. Перерубив бойцу позвоночный столб, я отбросил его в сторону — на того спецназовца, что успел сориентироваться и вскинул оружие….

Чтобы тут же завалиться на пол вместе с трупом, когда проскольхнувшая мимо Вьюга вбила свой тонкий клинок ему в почку сквозь тончаюшую щель в сочленении брони. Он умер, даже не успев упасть на пол. Минус три.

Как Вьюга убила четвертого — я даже не понял. Просто боец вдруг зашатался, и упал ничком. Ну, и отлично.

Старший группы, наконец, понял, что сзади происходит что-то не то. Он обернулся — рывком, всем корпусом, и успел увидеть оседающего на пол бойца. Автомат пошел вверх, и я понял, что не успеваю: дистанция между нами была слишком большой для рукопашной атаки.

Впрочем, у меня было чем его еще порадовать.

Лазерный эммитер выплюнул короткий импульс, и командир группы, покачнувшись, упал на пол с аккуратной, прожженой дырой в середине лба. Практически одновременно с ним умер и последний боец, которому Вьюга без затей сломала шею, провернув голову в шлеме вокруг своей оси на сто восемьдесят градусов.

Шестеро.

Меньше десяти секунд от первого до последнего. Пожалуй, учитывая обстоятельства, я бы поставил себе твердую семерку из десяти.

Нейроген отпускал, и вместе с ним уходила та кристальная, нечеловеческая четкость, которая превращала мир в замедленную съемку. Звуки возвращались к нормальной скорости, сердце колотилось, в висках стучало, по спине между лопатками стекала струйка пота. Я стоял среди тел, в темном коридоре, с окровавленными клинками, которые ещё не успели втянуться в запястья, и дышал — глубоко и размеренно, заставляя пульс успокоиться.

Вьюга стояла в трех шагах от меня, и выглядела так, как будто прогулялась до магазина и обратно, а не убила только что практически голыми руками троих лбов в композитной броне.

— Неплохо, — сказал я.

Она чуть повернула голову.

— Взаимно, — ответила из-за маски.

В глубине яруса все еще слышалась стрельба — но, по-моему, там тоже было практически все кончено. Работали два ствола, попеременно, о стене свинца там речи уже не шло. Кажется, второй группе тоже пришлось несладко.

«Симба, статус по второй группе?»

«Насколько я могу судить — четверо либо убиты, либо тяжело ранены, двое еще ведут бой. Полагаю, вопрос времени, шеф.»

«Спасибо, Симба».

Я втянул клинки, посмотрел на тела на полу, в темноту коридора, откуда доносились отголоски стрельбы и рычание, а потом перевел взгляд на Вьюгу.

— Идем, — сказал я девушке. — Поможем собачкам.

Она чуть заметно кивнула и мы, переступив через тела, двинулись вглубь коридора.

Когда мы добрались до места боя второй группы, все уже было кончено.

На полу тоннеля лежало шесть изувеченных тел. Сейчас, глядя на них, было достаточно сложно представить, что еще несколько минут назад они принадлежали полным жизни спецназовцам особого отряда ГенТек. Композитная броня, которая должна была защитить их от всего на свете, выглядела так, будто по ней прошелся промышленный пресс. Вмятины, рваные куски обшивки, разодранные сочленения… У одного не хватало руки по локоть, у другого шлем был смят с такой силой, что напоминал скомканную банку из-под тушенки, у третьего кадык был вырван вместе с куском шеи и элементом брони…

Геллхаунды постарались на славу. Вот только им тоже досталось.

Один из них лежал у дальней стены, на боку, в темной, маслянистой луже и не двигался. Судя по покааниям «Ската», он был мертв. В боку зияла рваная дыра — кто-то из спецназовцев успел всадить очередь практически в упор, разворотив броню и добравшись до внутренностей. Потухшие сенсоры бессмысленно пялились в вечность. Рядом лежал боец, которого геллхаунд, судя по всему, прикончил одновременно с тем, как умер сам — челюсти были сомкнуты на горле спецназовца, намертво, и не разжались даже после того, как сервоприводы перестали получать питание.

Второй лежал ближе к нам, у тела бойца, которого убил последним. Пес был еще жив — если это слово вообще применимо к тому, что я увидел. Задние конечности не работали, левый бок разорван, из пробоины торчат обрывки синтетических мышц и пучки проводов. Из-под корпуса растекалась темная лужа — гидравлическая жидкость вперемешку с охлаждающим гелем. Правая передняя лапа подрагивала, скребя когтями по бетону — мелко, судорожно, бессмысленно.

Я присел рядом на корточки.

Геллхаунд повернул ко мне морду. Медленно, с усилием, от которого что-то внутри него захрипело и булькнуло. Один глаз-сенсор мигал, второй горел ровно — тусклым оранжевым светом, который с каждой секундой становился слабее. Пасть раскрыта, между уцелевших зубов-клинков застряли куски экзоброни, перепачканной кровью.

«Критические повреждения опорно-двигательной системы, разрушение гидравлического контура, потеря охлаждающей жидкости — семьдесят процентов. Ремонтопригодность… — пауза. — Нулевая в полевых условиях, шеф. И крайне сомнительная даже в условиях мастерской.»

Я посмотрел в тускнеющий глаз геллхаунда. Машина. Набор сервоприводов, синтетических мышц и боевых алгоритмов — с одной стороны. И — живой пес, послуживший основой этого, собака, выполнявшая приказ даже на грани смерти.

Мой приказ.

Геллхаунд тронул меня лапой — будто просил о чем-то.

— Хорошая работа, — сказал я негромко.

Глаз-сенсор мигнул.

Я положил ладонь на его морду, погладил… И резким движением второй руки вбил клинок робопсу под челюсть. Огромное тело вздрогнуло в последний раз, и замерло.

Прости, друг. Это все, чем я могу тебе помочь.

Я выпрямился, втянул клинок, и еще секунду смотрел на геллхаунда.

Ладно. Хватит.

— Симба, связь с Рокотом — отдал я мысленный приказ.

— Секунду… Настраиваюсь на частоту охраны… Есть!