— Симба, — позвал я мысленно, усаживаясь на край ложемента. — Слушай внимательно. Пока я буду в отключке — следишь за всем. За процессом установки, за показателями, за любой херней, которая покажется тебе подозрительной. Если что-то пойдет не так — буди.

«Принято, шеф, — отозвался Симба. — Полный мониторинг, протоколирование, контроль критических параметров. Если зафиксирую отклонения от нормы — немедленное оповещение. Спи спокойно».

— Легко тебе говорить, — буркнул я вслух и откинулся на ложемент.

Вебер подошел, проверил фиксаторы, подключил что-то к порту на затылке — привычное холодное прикосновение металла, — и посмотрел на меня сверху вниз.

— Готовы?

— Нет, — честно ответил я. — Начинайте.

Вебер кивнул. Что-то пискнуло, зашипело, в вену вошла игла автоинъектора — и мир начал расплываться по краям. Потолок лаборатории поплыл, свет ламп стал мягче, тише, дальше. Последнее, что я увидел — лицо Демьянова, стоявшего у пульта. Что-то у меня в привычку входит отрубаться перед его отеческим взглядом…

Ну что ж. Поехали.

Просыпаться в капсулах мне определенно не нравилось. Нет, объективно — ничего страшного: мягкий ложемент, ровное свечение индикаторов, тихий гул оборудования, никаких тебе подвалов, темноты и экзистенциального ужаса «кто я, где я и почему у меня штрихкод на запястье». Цивилизованное, можно сказать, пробуждение. Вот только тело ощущалось… иначе. Тяжелее, что ли…

Не в смысле «набрал десять кило за ночь» — а плотнее, объемнее, как будто внутри появилось что-то новое, чего раньше не было, и это новое еще не совсем улеглось и притерлось к остальному. Где-то в районе предплечий чуть покалывало, в груди ощущалось легкое давление, будто кто-то аккуратно вложил под ребра что-то размером с кулак, а в затылке, у основания черепа, пульсировало что-то новое, теплое, и от этого пульса по позвоночнику разбегались мурашки.

Ну здравствуйте, новые запчасти.

«Шеф, — голос Симбы возник в голове ровно в тот момент, когда я попытался пошевелить пальцами. — С возвращением. Процедура имплантации завершена четырнадцать минут назад. Вебер закончил раньше прогнозируемого срока, кстати — уложился в семь часов сорок две минуты. Для десяти модулей одновременно это весьма впечатляющий результат».

«Приятно слышать, что мной занимался компетентный специалист, а не практикант-второкурсник, — мысленно буркнул я. — Как там мои новые игрушки? Все на месте?»

«Диагностику я запустил еще в процессе пробуждения, шеф. Результаты следующие…»

Перед внутренним взором развернулось окно с данными. Я пробежал его глазами, хотя половину терминов понимал весьма приблизительно — Симба, впрочем, тут же начал переводить на человеческий.

«Все десять модулей интегрированы штатно. Конфликтов по энергопотреблению нет, нагрузка на нейропроцессор — в пределах расчетной. ЭМИ-генератор, лазерный эмиттер, фазовый щит, комлинк, инфразвуковой модуль, „Скат-М“, мышечные усилители „Гидра-3“, дополнительный резервуар нейрогена, кинетический модуль, интеллектуальный сопроцессор — оборудование успешно прошло все тесты. Контур „Фарадей“ тоже активен. Вебер впаял его в обвязку, как и обещал. Качество комплектующих, к слову, — отличное. Военная приемка, не ширпотреб».

«А закладки?» — спросил я напрямую.

Симба помолчал — ровно полсекунды, что для него было эквивалентом многозначительной паузы.

«Я прогнал отдельный полный тест на наличие программных и аппаратных закладок, шеф. Результат — чисто. Никаких посторонних модулей, скрытых каналов связи, отложенных команд, спящих процессов. Если Демьянов и хотел подложить нам свинью — он это сделал не через импланты».

«Или сделал так, что ты не нашел», — подумал я, но вслух, даже мысленно, говорить не стал. Не потому что не доверял Симбе — а потому что паранойя тоже должна иметь границы. Демьянов не дурак. Он прекрасно понимает, что первое, что я сделаю после пробуждения — проверю импланты на закладки. И если бы Симба что-то нашел, и без того хрупкое доверие рассыпалось бы окончательно, а вместе с ним пошла бы насмарку и вся операция. Старик играл вдолгую, и ставить все под угрозу ради какого-то «жучка» было бы, мягко говоря, нерационально.

Щуп нейроинтерфейса мягко вышел из порта, фиксаторы разжались, крышка капсулы поехала вверх. Я сел, оперся руками о края ложемента и прислушался к ощущениям. Покалывание в предплечьях утихло, давление в груди тоже сошло на нет, а вот пульсация в затылке осталась — теплая, ровная, как будто там работал маленький моторчик. Сопроцессор приживляется, наверное…

Лаборатория выглядела точно так же, как вчера — белые стены, стойки с аппаратурой, мониторы. Вебера не было, зато Демьянов обнаружился в кресле у дальней стены. Сидел, закинув ногу на ногу, с планшетом в руках — то ли читал что-то, то ли делал вид, что читает. Увидев, что я сел, отложил планшет и поднялся. Экзоскелет привычно щелкнул.

— Как самочувствие? — спросил он.

— Как у человека, в которого за ночь запихнули десять железок, — ответил я, крутя кистями, проверяя подвижность. Все двигалось, все слушалось. Вроде бы. — А вы, я смотрю, никуда не уходили?

Демьянов чуть приподнял уголок рта.

— Я пришел за десять минут до твоего пробуждения. Не льсти себе, Антей, я не сидел у твоей капсулы всю ночь.

— Обидно, — буркнул я. — Я-то надеялся, что кто-нибудь держал меня за руку.

Демьянов хмыкнул и подошел ближе. Окинул меня взглядом — быстрым, оценивающим.

— Головокружение? Тошнота?

— Нет. Покалывает немного, но полагаю, что это нормально.

— Нормально, — он кивнул. — Пройдет в течение часа. Вебер, кстати, сказал, что у тебя на удивление чистая нейроматрица — для человека, которого столько раз стирали и перезаписывали.

— А он много таких знает? — хмыкнул я.

Демьянов пожал плечами.

— Его слова, не мои.

— Передам Плесецкому комплимент при встрече, — сказал я. — Если доживу.

Я оделся, выпил воды — кто-то заботливо оставил бутылку на столе рядом с капсулой — и пару минут просто стоял, привыкая к ощущениям. Тело было моим, привычным, но с оговорками: как будто в квартире, где ты прожил пять лет, кто-то за ночь переставил мебель. Вроде все на месте, вроде ничего не пропало, но рука тянется к выключателю — а его там больше нет.

Когда ощущение «перестановки» немного улеглось, я повернулся к Демьянову. Старик терпеливо ждал, стоя у пульта. Не торопил. Вообще, надо отдать ему должное — торопить он вообще не считал нужным. Старик всегда вел себя так, будто у него в запасе сто лет, хотя, учитывая его возраст, это звучало слишком оптимистично.

— У меня вопрос, — сказал я.

— Слушаю.

— Рейд в дата-центр. Тогда, перед запуском Эдема. Что именно там находилось? — Я посмотрел на него прямо, без обиняков. Раз уж память вернулась, и мы, так сказать, на одной стороне — пора расставлять точки. — Ли тогда говорил нам, что мы идем взрывать оборудование. Но выяснилось, что мы шли за данными. И взрыв дата-центра не только не отсрочил запуск Эдема, но наоборот — ускорил его. Так что там было, и какого хрена мы вообще туда полезли?

Демьянов не отвел взгляда, не попытался увильнуть, не стал делать многозначительную паузу — просто ответил, и по голосу было слышно, что он и сам об этом думал не раз и не два, и тема эта для него не из приятных.

— Как и говорил Ли, в дата-центре находился один из ключевых серверных узлов проекта «Эдем». Нашей целью действительно было его уничтожение. Выемка данных — сопутствующая задача. Мы страховались. Нам были нужны данные о конфигурации системы, протоколы управления, расположение дублирующих контуров, схемы развертывания инфраструктуры… Все, что позволило бы нам разобраться, как эта штука устроена и как ее можно остановить. Ли не врал тебе. Он просто не уточнил подробности. Мы были уверены, что взорвав этот чертов комплекс, мы отбросим «ГенТек» на годы назад…

— Но?

Демьянов тяжело вздохнул. Не напоказ — скорее так, как вздыхают, когда вспоминают ошибку, которую уже не исправить, и от осознания этого легче не становится.