— Но мы не ожидали, что «ГенТек» ушел настолько далеко. Дублирующих контуров оказалось значительно больше, чем предполагала наша разведка. Мы рассчитывали, что уничтожение этого узла выбьет ключевое звено из цепи и как минимум отложит запуск. Вместо этого… — он провел ладонью по лицу, будто пытался стереть усталость. — Вместо этого Кудасов использовал взрыв в своих интересах и, манипулируя общественным мнением, запустил систему еще раньше предполагаемого срока.

— Неужели нельзя было решить вопрос другими методами? — я посмотрел на старика. — Ведь вы были тоже далеко не последним человеком в стране. Неужели можно было только так?

— Мы пытались бороться с проектом законными способами, — ответил Демьянов. — Наши аналитики углядели в «Эдеме» угрозу задолго до Дня Ноль. Я лично выступал на трех закрытых конференциях, где прямым текстом говорил, что передача управления критической инфраструктурой нейросети — безумие. Что у проекта нет достаточных механизмов контроля, что система не отвечает критериям безопасности, что «ГенТек» гонит сроки и режет углы… — Он махнул рукой. — Меня выслушали. Покивали. Пожали руку. И продолжили делать то, что делали. Деньги и амбиции, Антей. Самая надежная комбинация для катастрофы.

— И тогда вы перешли к плану Б, — сказал я.

— К силовым методам мы перешли, когда поняли, что законные — пустая трата времени. Идея была простая: нанести один точный удар, который вырубит проект до запуска, а попутно добыть данные из системы «ГенТек» — расположение всех дата-центров, всех дублирующих контуров, всю архитектуру «Эдема». Чтобы потом разобрать всю систему, понимая, как она устроена. — Он помолчал. — Если бы у сигнализации не оказалось резервного контура, если бы тревога не поднялась раньше времени, если бы вы все выбрались с данными… мы бы сумели. Я в этом уверен. А так…

Демьянов не закончил фразу. Да и не нужно было. Мы и так оба знали, что получилось.

— Из группы не выжил никто? — спросил я после длительной паузы.

Демьянов посмотрел на меня. Долго, тяжело.

— Никто, — произнес он. — Кроме тебя. — Он помолчал. — Знаешь, Антей… Я не религиозный человек. Но иногда мне кажется, что Провидение готовит для тебя какую-то особую роль. Потому что иначе я решительно не могу объяснить, как ты умудряешься раз за разом выбираться из ситуаций, в которых погибают все остальные. Такого уровня везения я еще не встречал.

Я хмыкнул.

— Везение — это когда не попадаешь в такие ситуации, — сказал я. — А когда попадаешь и умудряешься выжить — это просто невезение, растянутое во времени.

Демьянов негромко рассмеялся — в первый раз, пожалуй, за все время нашего общения.

— Может, и так. Может, и так…

Мы вышли из лаборатории и двинулись по уже знакомому коридору технической зоны. Демьянов шел рядом — не впереди, как вчера, а именно рядом, чуть скорректировав широкий шаг под мой темп. Мелочь, но я обратил внимание. Вчера он вел — сегодня шел вместе. Маленькая, незаметная, но вполне осознанная коррекция. Этот старик вообще ничего не делал случайно.

— Ваших определили в жилой корпус, — сказал Демьянов. — Пойдем, покажу, где это.

— Угу, — кивнул я, а потом спохватился. — Подожди. А что с остальной частью команды? С теми, кто оставался в фильтрационном лагере? — я как-то незаметно сбился на «ты», и какого-то протеста со стороны старика не увидел. Ну и ладно тогда.

Демьянов остановился и посмотрел на меня — при этом у него на лице было такое выражение, будто я только что спросил, какого цвета небо.

— Что? — не понял я.

Демьянов вскинул брови. Потом медленно, с удивлением, которое даже не пытался скрыть, произнес:

— М-да. Ты действительно везунчик, Антей. Иначе я категорически не понимаю, как ты выжил с такой наблюдательностью.

Я начал раздражаться — когда с тобой говорят загадками, это бесит. А я сейчас и без того был не в самом лучшем настроении.

— Может, объяснишь нормально, а не будешь…

— То есть Молота на совещании ты не заметил? — ехидно перебил Демьянов.

Я открыл рот, постоял с закрытым и закрыл снова. М-да.

Еще никогда Штирлиц не был так близок к провалу.

Я медленно поднял руку и шлепнул себя ладонью по лицу. Демьянов рассмеялся — во второй раз за утро, причем в этот раз откровенно и заразительно, так, что мне стоило усилий не присоединиться.

— Их привезли, пока ты предавался воспоминаниям в капсуле, — отсмеявшись, объяснил он. — Из лагеря как раз уходил вертолет, и я попросил прихватить твоих друзей. Правда, этот ваш бугай устроил нашей охране такой цирк, что в итоге решили: проще его пустить на совещание и показать, что с вами все нормально, чем объяснять, почему нельзя. — Демьянов сделал паузу и добавил задумчиво: — Хотя мне кажется, он просто очень хотел бутербродов.

— Похоже на Молота, — признал я, все еще чувствуя себя идиотом. Ладно, в мое оправдание — мне только что вернули целую жизнь воспоминаний, перегрузили нейроматрицу и вообще было не до подсчета голов. Но все равно обидно. Бывший спецназовец, мать его. Гордость вооруженных сил.

— Тебе виднее, — хмыкнул Демьянов и двинулся дальше. Я пошел следом, мысленно пообещав себе впредь считать людей в помещении, прежде чем соглашаться на самоубийственные операции.

«Шеф, — подал голос Симба, — для протокола: я зафиксировал присутствие Молота в комнате для брифинга еще до начала совещания. Полагал, что вы в курсе».

«Спасибо, Симба. Очень своевременная информация».

«Всегда пожалуйста, шеф».

Жилой блок располагался на тридцать третьем этаже. Лифт мелодично звякнул, раскрывая створки, и мы оказались в коридоре, заметно отличающемся и от серого бетона технической зоны, и от пафосного хай-тека административного этажа. Тут было чисто, светло и по-человечески уютно: ковровое покрытие на полу, нормальные двери с номерами, на стенах — информационные стенды, за одной из дверей негромко бубнил телевизор. Для меня, привыкшего за последние месяцы к руинам, бомбоубежищам, подвалам и ночевкам в развалинах, все это выглядело почти нереально. Как декорация.

Демьянов свернул в боковой коридор и остановился у двери, на которой кто-то пришпилил скотчем листок бумаги с надписью крупным, размашистым почерком: «МОСКВИЧИ». Я хмыкнул. Местный юмор, надо полагать. Хваленое питерское гостеприимство. Ну, лишь бы бить не пришли.

— Вам выделили отдельный блок, — Демьянов кивнул на дверь. — Шесть комнат на группу. Я пожалуй, не стану мешать. Располагайтесь, отдыхайте, через несколько часов продолжим.

Я кивнул, толкнул дверь и вошел в небольшой холл, от которого расходились двери в комнаты. Окна в торце — большие, панорамные, и за ними серое питерское небо и кусок залива, по которому неторопливо полз какой-то катер. В холле стоял стол, пара кресел, на столе — чайник и россыпь кружек. Кто-то из наших уже обжился — у стены стоял прислоненный рюкзак, на кресле висела куртка.

Но оценить интерьер я не успел. Послышался стук когтей, слегка приглушенный покрытием, и из ближайшей комнаты выскочило что-то большое, темное и пулей метнулось ко мне, едва не сбив с ног.

Гэл.

Геллхаунд врезался мне в ноги с энтузиазмом торпеды — сто с лишним килограммов биомеханического зверя, это вам не йоркширский терьер, — и принялся тыкаться мордой мне в живот, в ладони, в бедро, издавая звуки, которые у нормальной собаки были бы поскуливанием, а у геллхаунда звучали как приглушенный рык электродвигателя. Хвост молотил по воздуху с такой частотой, что стоявший рядом стул отъехал на полметра.

Я опустился на корточки, обхватил его башку обеими руками и потрепал за уши. Теплый, живой, настоящий. Гэл ткнулся носом мне в щеку — мокрый нос, горячее дыхание, в котором, впрочем, отчетливо ощущался запах чего-то мясного. Ну, значит, кормят тут неплохо. Уже хорошо.

— Соскучился, зверюга?

Гэл издал утробный рокочущий звук, который я предпочел интерпретировать как «да». Хотя, зная геллхаунда, это с равной вероятностью могло означать «когда жрать?»