Вторая находка появилась значительно позже и намного севернее, уже в пределах нынешней Эфиопии. Там форма сохранилась хуже, зато возле основания лежали несколько старых костных обломков. Они могли остаться от черепа, когда-то находившегося сверху или рядом, могли попасть под навес после работы хищника или вообще не иметь отношения к камням. По состоянию обломков определить их происхождение я не мог.
Вывода о третьем человеке из двух разрушенных пирамидок я не делал. Счастье жила так же, как я: рождалась в разных группах, могла за одну жизнь уйти далеко от места рождения, а за тысячи лет оказаться в совершенно другой части Восточной Африки. Если она продолжала оставлять наши знаки, обе находки проще всего было объяснить её прежними жизнями.
После второй пирамидки я начал проверять почти каждый сухой грот, каменный навес или защищённую нишу, где старый знак мог сохраниться. В большинстве мест находились помёт, кости животных, нанесённые ветром листья и случайные камни. Иногда осмотр занимал несколько минут, иногда заставлял отстать от родни и потом долго догонять, но пройти мимо подходящего места, не заглянув внутрь, я уже не мог.
В нынешней жизни подходящие скалы встречались не каждый день, поэтому привычка не слишком мешала. Тогда группа держалась на территории, откуда в ясную погоду была видна дальняя возвышенность, а до её ближайшей части по моей приблизительной оценке оставалось около пятнадцати километров. Человеческого названия для неё я не знал и не мог установить, какой именно вулканический центр находится передо мной, но за последние несколько дней всё чаще обращал внимание в ту сторону.
За несколько дней произошло два слабых землетрясения. Одно я почти не заметил на ходу, другое заставило воду в мелкой лужице дрогнуть и сбросило с осыпи несколько камней. Потом несколько раз доносился низкий гул, слишком протяжный для обычного удара или крика крупного животного. Над возвышенностью всё чаще держалась мутная полоса, которую ветер то растягивал, то уносил в сторону. Утром появился непривычный запах, слабый настолько, что родня почти не реагировала, однако мне он напоминал вулканические районы из прежних жизней.
После толчков птицы поднимались с деревьев, стада реагировали на гул, непривычный запах и движение соседних животных, молодняк чаще держался возле взрослых. Ни одна такая реакция сама по себе ничего не означала, зато повторяющиеся толчки, низкий гул, изменившийся воздух и всё более заметная муть над возвышенностью вместе уже не позволяли считать происходящее обычным.
Когда ночью земля дрогнула снова, я решил уводить группу дальше. Сроков извержения я не знал и даже не был уверен, что оно вообще начнётся в ближайшие дни. Опыт только подсказывал, что оставаться так близко при таком наборе признаков неразумно.
У родни не было причины уходить. Здесь все знали воду, плодоносящие деревья и безопасные места для ночёвок, тогда как за пределами привычной территории ничего полезного пока не было видно. Утром Упрямая направилась к кормовому участку вместе с остальными, Толкач немедленно занял хорошее место возле плодов, а Косматая устроилась там, где ей не приходилось много ходить. Ни один естественный сигнал группы не мог передать фразу о возможном извержении через несколько дней.
Утром я первым направился прочь от привычного кормового участка, и через несколько десятков шагов за мной потянулись Пальцы и Тяжёлый, затем двое молодых, привыкших следовать за теми, кто уже двигался. На краю знакомого участка они остановились и стали оглядываться на большинство. Я вернулся, покормился недолго вместе со всеми, дождался, пока несколько взрослых поднимутся, и снова пошёл в выбранную сторону.
За утро я повторил это несколько раз: не задерживался надолго возле еды, возвращался за отставшими и снова уходил, как только рядом набиралось достаточно родственников. Постепенно всё больше сородичей пересекало границу привычного участка вместе со мной. Упрямая дважды возвращалась к особенно богатому кустарнику, и оба раза приходилось ждать, пока за мной потянутся другие и она наконец последует за большинством. Толкач задерживал возле хорошей пищи молодых, а Косматая шла настолько медленно, что несколько взрослых оставались рядом с ней и растягивали группу ещё сильнее.
Крюк неожиданно сэкономил нам много времени у глубокой промоины. Первые сородичи уже начали спускаться по рыхлому краю, когда молодой самец прошёл по деревьям вдоль склона, нашёл два наклонённых ствола и оказался на другой стороне без спуска. За ним сразу полезли молодые, потом несколько самок, и через несколько минут почти вся группа воспользовалась тем же путём. Я только дождался Косматую и последних матерей с детёнышами, после чего продолжил движение вместе со всеми.
Днём случился новый толчок, заметно сильнее прежних. После него родню уже не приходилось так часто возвращать: гул стал громче, птицы неоднократно срывались с деревьев, а за спиной над возвышенностью поднималось больше серого материала. За тяжёлый день мы прошли около пятнадцати километров. Если утром до возвышенности было примерно столько же, теперь расстояние между нами и предполагаемым источником выросло примерно до тридцати километров.
Ближе к вечеру справа показался скальный выступ с широким неглубоким навесом. Родня прошла мимо, потому что возле него не было ничего особенно привлекательного, а я всё же свернул к скале: после двух найденных пирамидок пройти мимо такого сухого места уже не мог.
Под навесом сохранялась сухая полоса земли; каменный потолок выступал достаточно далеко, задняя стенка имела несколько ниш, а сбоку лежали старые кости. Я проверил их, разгреб рыхлый материал возле двух подозрительно расположенных камней, прошёл вдоль стены и осмотрел небольшое углубление. Никакой пирамидки, остатков кладки или черепа не оказалось. Через несколько минут пришлось догонять группу, и после пустого осмотра место перестало меня занимать.
Ещё примерно через три километра родня нашла более удобную низину с водой и сохранившейся пищей. Продолжать тяжёлый переход перед ночью было бессмысленно, поэтому все быстро разошлись по кормовому участку. Я успел напиться и отдать Пальцам кусок волокна, который она выпрашивала ещё утром, когда земля начала дрожать настолько сильно, что стоявшая рядом вода пошла широкими кругами.
3
Грохот пришёл почти одновременно с толчками. Над дальней возвышенностью быстро росла тёмная колонна, расширявшаяся по мере подъёма. Нижняя часть была плотнее, верхнюю ветер уводил в сторону, и уже через несколько минут стало ясно, что прежний слабый выброс несравним с происходящим сейчас. Несколько взрослых полезли на деревья, другие сбились вместе; детёныши прижались к матерям и кричали каждый раз, когда под ногами проходила новая дрожь.
Я не знал мощности извержения и не мог заранее определить, куда пойдёт основной выброс, поэтому снова двинулся прочь от возвышенности. На этот раз почти вся родня пошла следом без прежних задержек: шум, дрожь и огромная тёмная колонна были понятнее любого сигнала, которым я пытался увести их утром.
Первые частицы пепла появились не сразу. Сначала воздух стал мутнее, запах усилился, затем на шерсти осели отдельные серые крупинки. Через некоторое время их стало достаточно, чтобы приходилось постоянно моргать и слизывать сухую пыль с губ. Пепел забивался в ноздри, прилипал к влажным уголкам глаз, скрипел на зубах. Детёныши кашляли чаще взрослых, потому что при каждом испуге начинали кричать и хватали ртом ещё больше пыли.
Потом по листьям застучали более крупные частицы. Возле меня упал лёгкий пористый обломок, следующий ударил Тяжёлого в плечо и заставил самца резко пригнуться. Вскоре мелкие лапилли, отдельные фрагменты пемзы и грубый пепел сыпались уже постоянно, больно били по открытой коже и ломали тонкие веточки. Падавшие куски оставались сравнительно небольшими, но воздух быстро мутнел, а каждый новый удар сверху заставлял животных дёргаться и менять направление.
Вулканическое облако несколько раз осветилось изнутри. Один из разрядов дошёл до земли, и резкий гром пришёл почти сразу. Через некоторое время справа от нашего движения поднялся дым. Сухая растительность загорелась в нескольких местах, причём очаги развивались по-разному: один быстро прошёл по траве и затих возле влажной низины, второй добрался до кустарника и начал расширяться, третий долго тлел среди сухих ветвей, пока ветер не усилил пламя. Между выгоревшими полосами оставались участки, которых огонь ещё не коснулся, поэтому его направление всё время менялось вместе с ветром и состоянием растительности. Нам приходилось всё чаще сворачивать, а дым иногда закрывал место, куда минуту назад ещё можно было идти.
