Мы сменили один кормовой участок, затем другой и третий, но в каждом месте повторялось одно и то же. Первые часы приносили несколько плодов, корней или съедобных побегов, после чего приходилось расходиться всё дальше от деревьев и тратить половину дня ради находок, которые раньше никто не стал бы делить. Молодые почти перестали играть, взрослые дольше лежали в тени, а возле редкой пищи всё чаще терпели тех, кого в хороший сезон оттолкнули бы без раздумий.

Одновременно с исчезновением кормовых участков всё длиннее становились разрывы между деревьями. Мелкий кустарник сбрасывал листья, высохшая трава уже почти не скрывала землю, а вокруг сохранившихся зелёных участков оставалось столько следов и навоза, что иногда мы узнавали о кормовом месте только по животным, успевшим добраться туда раньше. Всё больше переходов проходило по земле, где нынешнее тело чувствовало себя уверенно, но даже удобная походка не помогала там, где нечего было есть.

Во время одного такого перехода детёныш худой самки перестал держаться за её живот. Мать несколько раз поправляла его рукой, затем села под деревом и начала тормошить маленькое тело, пока остальные понемногу двигались дальше. Две самки задержались рядом, Широкий — самый крупный взрослый самец группы — подошёл, понюхал детёныша и вскоре ушёл вслед за остальными.

Мать догнала нас только к вечеру и уже несла на животе только собственную шерсть. На следующий день она почти не отходила от группы и подбирала всё съедобное, до чего могла дотянуться, даже возле Широкого. Тот сначала оттолкнул её от найденного корня, но через некоторое время сам бросил жёсткий остаток, который ещё недавно разгрыз бы без труда.

После гибели детёныша я всё чаще смотрел на небо уже не ради дождя. Крупные птицы нуждались в еде не меньше нас, зато могли за несколько часов осмотреть территорию, на переход через которую группе потребовалось бы много дней. Если где-нибудь неподалёку лежало мёртвое животное, они почти наверняка находили его раньше.

На третье утро несколько крупных птиц долго кружили над одной и той же низиной, время от времени скрываясь за сухим склоном. Я некоторое время следил за ними, убедился, что они действительно возвращаются к одному месту, и изменил направление.

4

Когда я направился к низине, родня сначала продолжила двигаться к знакомым деревьям. Тонкая, молодая взрослая самка, которая часто кормилась рядом со мной, первой заметила, что я ушёл в сторону, и вскоре пошла следом. Через несколько минут к нам присоединились двое молодых, а когда расстояние стало заметным, повернули Широкий и остальные.

Ещё до того, как показалась туша, до нас дошёл запах. Крупное травоядное лежало на боку возле высохшего края прежней заводи; одна задняя нога была подвернута под тело, длинные рога уходили в стороны, а живот ещё не успел сильно раздуться. Птицы уже собрались вокруг, но толстая кожа почти везде оставалась целой, поэтому они ковыряли морду и мягкие участки возле глаз.

Увидев животное, родня остановилась в нескольких шагах от него. Сам вид падали никого не поражал: мы находили мелкие тушки, старые остатки добычи хищников и однажды проходили возле крупного животного, умершего у воды. Иногда кто-нибудь пробовал доступную кровь или мягкую ткань, а при достаточном времени несколько сильных особей смогли бы добраться глубже зубами и пальцами — вцепляться в более мягкие места, тянуть кожу, расширять уже существующие повреждения. Острый камень не превращал закрытую тушу из несъедобной в съедобную; он позволял вскрыть её намного быстрее, а возле большой падали время было не менее важным ресурсом, чем мясо.

Поэтому я не стал ждать, пока Широкий или кто-нибудь из молодых начнёт рвать шкуру зубами. За миллионы лет я не потерял привычки пользоваться каждым случаем, когда старая человеческая технология давала понятное и немедленное преимущество. Если окружающие увидят, что мой странный камень быстро открывает доступ к еде, которую без него пришлось бы долго разгрызать и раздирать, у отщепа появится хотя бы шанс стать для них не очередным бессмысленным предметом.

Когда я вынул камень из коры, Тонкая сразу придвинулась ближе. За последние месяцы она много раз видела свёрток у меня в руке, но впервые могла наблюдать, зачем я вообще таскал его с собой. Разрезать толстую шкуру всё равно оказалось непросто: приходилось натягивать её свободной рукой, несколько раз проводить камнем по одному месту и расширять отверстие, пока под кожей не показались ткани живота. Широкий быстро нашёл собственное применение уже сделанному разрезу: сунул туда пальцы и потянул края в разные стороны, заметно помогая мне расширить доступ.

Молодые держались чуть дальше из-за усиливавшегося запаха, а Короткоухая подошла почти вплотную и внимательно следила за тем, что появлялось под кожей. Когда я расширял доступ к внутренностям, режущий край повредил стенку желудка, и наружу вместе с жидкостью начала выходить влажная масса измельчённых растений.

Из всего открывшегося под шкурой Короткоухую сильнее всего заинтересовала не красная ткань, а содержимое желудка. Она осторожно коснулась содержимого пальцами, понюхала, взяла немного в рот и через несколько мгновений потянулась за новой порцией. Тонкой хватило одного такого наблюдения: самка тоже сунула руку в растительную массу, а вслед за ней к туше полезли двое молодых, которым обычно было достаточно увидеть, что взрослый ест и не умирает.

Насколько обычным могло быть подобное поведение у настоящих древних приматов, я не знал. С точки зрения голодного животного перед нами находились измельчённые растения с непривычным запахом, но всё-таки гораздо более знакомые по структуре, чем мышцы туши. Судя по тому, как быстро родня перестала обращать внимание на происхождение этой массы, пустой желудок помогал преодолеть сомнения значительно быстрее любого моего объяснения.

Пока остальные разбирались с содержимым желудка, я срезал полоску мяса с внутренней стороны бедра. В прошлых жизнях сырое мясо попадалось мне достаточно часто, поэтому первым укусом я просто проверил свежесть и продолжил жевать. Волокнистая мякоть не могла сравниться со спелыми плодами, но сильные челюсти справлялись без особого труда.

Тонкая заметила, что моя еда отличается от той, которой заняты остальные, и подошла посмотреть. Отделить кусок руками она не сумела, поэтому я срезал небольшой ломоть и положил рядом. Самка потрогала его пальцами, несколько раз осторожно прикусила край, а затем всё-таки проглотила и снова потянулась к разрезу.

Когда Тонкая потянулась за продолжением, второй кусок я ей уже не подавал. Тонкая сама попыталась оторвать мясо, но соединительная ткань удержала его, и самка снова стала следить за движениями отщепа. Молодой самец, когда-то порезавшийся тем же камнем, тоже решил попробовать, однако после долгого жевания выплюнул остаток и вернулся к содержимому желудка. Широкий подобрал выброшенный кусок, съел его и тут же попытался оттеснить Тонкую от туши.

Одна взрослая самка проглотила совсем немного и больше не притронулась к мясу, несколько особей вообще не проявили интереса. Остальные продолжали есть содержимое желудка, пока оно оставалось доступным. Общего изменения привычек не произошло, но несколько членов группы теперь знали, что плоть мёртвого животного тоже можно проглотить, а ещё видели, насколько быстрее острый камень позволяет добраться до нужных частей туши.

К этому времени задерживаться возле находки становилось всё опаснее, и поведение птиц начало тревожить меня сильнее запаха мяса. Птицы несколько раз одновременно взлетали и пересаживались подальше, хотя никто из нас к ним не приближался, а вскоре на противоположной стороне низины над травой показалась крупная голова.

5

Я не стал выяснять, кто именно идёт к туше и насколько охотно он делится мясом. Большая часть группы уже и сама начала отходить к деревьям, и только Широкий ещё некоторое время держался возле туши, защищая её от молодых. Когда расстояние до остальных увеличилось, он наконец бросил остатки и пошёл за нами.