Они знали меня как старого лидера, мастера, лекаря и человека с металлическими вещами. Для них не существовало истории о реинкарнаторах, споре со Смертью и миллионах предыдущих лет. Даже развитый жестовый язык Счастья я не мог передать полностью: обычные Homo осваивали отдельные полезные конструкции, но длинный абстрактный разговор всё ещё оставался слишком сложным. Я продолжал повторять язык для себя, как делал после смерти Счастья во множестве жизней, чтобы не потерять его к следующей встрече. Зато простые традиции не требовали полного языка.

Дети знали, что часть клубней оставляют. Молодые знали, что бронзовый наконечник, если он ещё есть, возвращают после общей задачи. Временные отряды знали несколько мест, где группа обычно собирается снова. Сильные не получали автоматически всю лучшую пищу. Людей всё чаще ставили на работу по тому, что у них получалось, даже если меня рядом не было.

Я дожил до момента, когда собственное присутствие стало скорее помехой в некоторых задачах: ноги быстро уставали, а после длинного перехода начинала болеть поясница. Два зуба сломались, остальные стёрлись. Острая умерла раньше меня после воспаления в старой ране на ноге. За день до смерти она всё ещё попыталась ударить молодую женщину, которая слишком близко подошла к моей пище, и промахнулась только потому, что рука уже плохо слушалась.

Мягкая пережила её на несколько лет. Последние месяцы почти не ходила далеко и сидела с детьми, как когда-то делала пожилая женщина в первые годы хозяйства. Когда Мягкая умерла во сне, я долго держал её руку и не позволял разделывать тело до вечера, а затем сам ушёл. Вернувшись на следующий день, увидел кости и несколько аккуратно сложенных рядом вещей, которые принадлежали ей. Кто именно решил их не забирать сразу, я не знал. Я не ел её мясо не из принципа и не из-за нового запрета; просто в тот раз не смог заставить себя. Окружающие не требовали объяснения.

Первые плохие годы после этого ничем не отличались от прежних засух. Дождей меньше, ручьи тоньше, некоторые посадки дают хуже. Люди расходятся на три группы, потом возвращаются. На следующем году условия улучшаются, и жизнь продолжается. Потом плохие годы стали повторяться чаще.

Пыль висела в воздухе дольше. Ветер приносил её даже тогда, когда поблизости ничего не горело и не разрушалось. На открытых склонах верхний слой становился суше, влажные низины уменьшались. Рогоз отступал вслед за водой. Осока, которая раньше переживала плохой сезон, на некоторых участках не возвращалась весной. Мы переносили корневища ниже, ближе к остаткам влаги, и иногда это помогало, пока вода уходила ещё дальше.

Я не знал слова для конкретной климатической фазы и не мог увидеть будущую стратиграфию собственными глазами, но прекрасно понимал процесс. Среда менялась на масштабе, который наши маленькие улучшения не компенсировали. Я научил людей увеличивать продуктивность участка; я не умел создавать дождь. Разделение снова стало основным способом пережить нехватку.

Один отряд ушёл на север и вернулся без трёх взрослых. Другой не вернулся вовсе. Мы ждали несколько недель, затем ещё дольше. Светлая хотела идти искать родственников, но у неё уже были собственные дети и внуки, а я физически не мог вести дальний поход. В конце она ушла с несколькими молодыми сама. Вернулась через двенадцать дней и привела двух человек из пропавшей группы. Остальные либо погибли, либо продолжили движение дальше, и мы не знали, какой вариант оказался правдой. Через год разделение повторилось. На этот раз обратно пришло меньше половины.

После сильного ветра в углублениях всё чаще оставался новый слой светлой пыли. Я знал, что подобное накопление когда-нибудь окажется частью лёссовой толщи, но для нас важнее было другое: влажные места сокращались быстрее, чем восстанавливались растения, и посадки одна за другой переставали давать прежнюю пищу.

Первыми погибли посадки на высоких участках. Потом те, что держались возле мелких ручьёв. Один старый участок пережил почти всё благодаря роднику, но и там вода стала слабее. Люди выкапывали меньше, оставляли меньше и всё чаще нарушали правило не брать всё, потому что голод сегодня был реальнее урожая через несколько месяцев. Я не собирался осуждать их за это: когда ребёнок не ел два дня, сохранённая на будущий сезон посадка действительно становилась менее важной, чем еда сегодня. И всё же однажды произошло то, что я запомнил лучше последних смертей.

Мальчишка из поколения моих правнуков работал возле почти высохшей низины. Я сидел неподалёку, потому что идти дальше уже не мог. Он нашёл крупный клубень. На стоянке еды оставалось мало, и я был уверен, что растение исчезнет целиком.

Ребёнок вытащил его, очистил грязь, отломил большую съедобную часть, а остаток с живой почкой несколько секунд держал в руке. Потом раскопал влажное место чуть глубже и посадил обратно. Никто ему не напоминал.

Я почти не учил этого ребёнка лично. Возможно, он вообще не помнил ни одного моего объяснения. Он научился этому у родителей и других взрослых.

Растение, скорее всего, погибло в следующем сухом сезоне. Мне было важно другое: ребёнок посадил его без моего приказа и почти без моего личного обучения.

22

Последняя группа вокруг меня была маленькой. Рядом оставались несколько взрослых, дети, Светлая с уже седой шерстью на лице, Задира, который после старой травмы заметно хромал, и люди, чьи имена я когда-то знал лучше, но теперь иногда вспоминал только после долгого взгляда. Большинство тех, кто уходил со мной от Смерти, давно умерло или исчезло вместе с отделившимися отрядами.

Я прожил эту жизнь дольше многих. В молодости мог весь день идти по каменистому склону, а вечером ещё работать возле печи; теперь короткий подъём заставлял останавливаться, два сломанных зуба мешали жевать твёрдые корни, а холодная ночь усиливала боль во всех старых повреждениях. Однажды Задира протянул руку, помогая перейти мелкий ручей. Я по привычке оттолкнул её, сделал два самостоятельных шага и едва не упал. Сын поймал меня за плечо и после этого уже не спрашивал разрешения, пока мы не добрались до другого берега. Спорить с человеком, который только что не дал тебе упасть лицом в воду, оказалось бессмысленно.

С каждым следующим сезоном еды и воды становилось меньше. Один старик умер ночью, женщина с ребёнком осталась в другом отряде, двоих молодых мы потеряли после столкновения с чужими. Иногда люди, ушедшие искать пищу, возвращались через недели и приводили новых. Иногда не возвращались вообще. Я уже не мог сказать, существует ли прежняя большая группа где-то ещё частями или каждая отделившаяся компания окончательно стала самостоятельной. Возможно, кто-то нашёл влажную долину и продолжал сажать корневища; возможно, последние привычки исчезли после первой же тяжёлой зимы. Проверить это мне было нечем.

Последние недели запомнились холодом и постоянным голодом. Светлая приносила мне мягкие корни, потому что твёрдую пищу зубы почти не брали; иногда доставалось мясо. Один раз я узнал человеческий вкус и не стал спрашивать, кто умер. В маленькой группе каждый погибший давал пищу живым, и менять эту практику в самом конце жизни я не собирался. Гораздо чаще меня занимало другое: взрослые всё ещё отгоняли детей от слишком раннего сбора на последних влажных участках, хотя еды не хватало уже сейчас.

Постепенно даже дыхание стало требовать усилия: грудь болела при глубоком вдохе, а слабость после короткого перехода не проходила до следующего утра. Причин хватало — возраст, холод, голод, инфекция, — и ни одна не требовала точного диагноза. Светлая несколько дней держалась возле меня, хотя сама уже была старой женщиной. Задира уходил за пищей и возвращался вечером. Правнуки спорили возле воды, получали от взрослых за попытку вытащить оставленные корни раньше времени и на следующий день снова лезли туда же.

Я вспоминал мальчишку, который в почти высохшей низине отломил большую часть клубня, а остаток с живой почкой посадил обратно без моего приказа. Растение, скорее всего, погибло, но действие уже было не моим личным приёмом. Его передали ребёнку люди, которых когда-то учил я, а часть из них научилась ещё у других. Этого нельзя было гарантировать на следующую тысячу лет, зато я видел передачу собственными глазами.