В суматохе я убил ещё двоих взрослых и двух подростков. Ребёнок с вывихнутой ногой не мог уйти быстро и всё время кричал. Я нашёл его по голосу и убил. Ещё один маленький потерялся возле разбитого гнезда; взрослые убежали, а осы продолжали жалить его; я не подходил; позже крики стихли.

Последняя тяжёлая схватка стоила мне рогатины и части уха. Самец вцепился зубами сбоку в голову, пока я пытался освободить древко. Боль была такой, что я на мгновение перестал слышать всё остальное. Когда вырвался, по шее текла кровь, а края уха почти не чувствовались; рогатина сломалась в борьбе. Я ушёл, пока группа ещё собиралась после паники. В кустах наткнулся на одного из взрослых, которых раньше сильно покусали приматы. Он был огромным, но теперь половина лица распухла от осиных жал. Глаза превратились в узкие щели. У меня оставался один дротик. Я бросил с нескольких метров и промахнулся; самец двинулся на меня.

Я не стал проверять, насколько хорошо он дерётся вслепую. Отступил и начал бросать камни; первые два не попали; третий ударил в плечо; четвёртый — в голову. Самец шатнулся, но снова пошёл. Я продолжал держать расстояние, пока очередной тяжёлый камень не сбил его на землю. Подошёл только тогда, когда движения стали медленными, и добил большим камнем. Дротик нашёл через несколько минут в сухой траве.

Я хотел искать остальных отбившихся, но руки дрожали; ухо продолжало кровить. Осы жалили и меня, пусть не так сильно, как тех, кто оказался возле разбитого гнезда; старые укусы снова болели.

По журчанию нашёл ручей, и долго промывал раны и лицо. Из сумки достал запасённые листья, вымыл их и два камня, растёр растительную массу и снова обработал укусы и ухо. После еды лежал у воды, пока дыхание не стало ровным; они нашли меня сами; сначала раздался тревожный крик. Потом из кустов появились сразу несколько взрослых; за ними двигались остальные.

Я бросил найденный дротик в крупную самку и попал в горло. Она схватилась за рану и упала на колени; я не ждал результата; я сразу побежал. Сначала за мной гналось много взрослых; постепенно группа растянулась. Кто-то оставался с детьми, кто-то возле раненой самки, кто-то просто не выдерживал темпа. Впереди продолжали идти четыре крупных самца. Я бежал туда, где утром слышал гиен. Они всё ещё были возле старой стоянки. Несколько лежали, другие грызли остатки; я не свернул.

Первую гиену моё появление застало врасплох; она отскочила. Остальные поднялись, зарычали, но я уже проскочил между ними. Через секунды на поляну вылетели четыре самца; гиены бросились на них; одного сбили сразу. Двое развернулись и побежали назад. Самый большой прорвался через свалку и продолжил погоню. Он догнал меня дальше в лесу. Я попытался достать нож, но самец вцепился зубами в руку; пальцы разжались, нож упал. Мы столкнулись и я рухнул животом вниз.

Самец подобрал тяжёлую палку и начал бить по спине. Первый удар пришёлся по сумке; второй тоже; внутри что-то хрустнуло. Боль прошла через рёбра, но плотная сумка и её содержимое принимали часть силы.

В нескольких сантиметрах от лица были корень и камни, а справа из земли торчал толстый сломанный сук с острым концом.

Когда самец замахнулся снова, я резко подвернул колено, поднялся насколько смог и толкнул его всем телом в сторону. Он потерял равновесие, шагнул назад и упал на сук. Тот вошёл глубоко в туловище. Самец ещё дёргался и пытался подняться; я не приближался. Подобрал нож только после того, как его движения почти прекратились. После этой драки я долго не мог нормально пользоваться укушенной рукой. Нашёл воду, промыл раны и снова лёг. Есть пришлось медленно, потому что тошнило от усталости. Когда наконец открыл сумку, понял, что палка сделала с моим запасом обсидиана.

Большая часть заготовок превратилась в крошку и мелкие осколки. Я перебрал их, выбросил бесполезное и оставил несколько небольших фрагментов, из которых ещё можно было сделать наконечники для дротиков.

Я не стал сразу работать: ещё поел, напился и дождался, пока перестанет кружиться голова. После отдыха начал искать подходящий камень. Подходящее сырьё нашлось у обнажения дальше по ручью. Я выбрал кусок с однородной структурой, подготовил площадку и начал снимать отщепы. Неудачные заготовки сразу откладывал, оставляя только подходящие по форме и толщине. Из нескольких хороших выбрал один для копья и пару тяжёлых фрагментов для ударного оружия.

Костёр развёл ближе к вечеру. Два посредственных дротика получил из последних пригодных осколков обсидиана. Для копья использовал каменный наконечник из местного сырья. Ещё дольше заняло тяжёлое ударно-рубящее орудие: каменную головку пришлось надёжно посадить на короткую прочную рукоять и стянуть жилами. Последние крепления я проверял уже при свете костра. На следующий день снова нашёл их след.

Два дня я шёл следом и почти не видел возможности для нападения. Они больше не расходились, а детей держали внутри плотной группы. Взрослые постоянно обменивались тревожными сигналами. Если один останавливался и смотрел в кусты, через секунду туда смотрели ещё трое.

Теперь они знали, что опасность связана со мной. Не могли представить план, растянутый на несколько дней, но узнавали запах, фигуру, мои нападения и смерть тех, кто отделялся.

Иногда я видел издалека, как они показывают друг другу простые знаки: рядом, опасность, идти вместе. Один самец несколько раз оглядывался на детей и жестом загонял их ближе к центру.

Однажды я машинально ответил им старым знаком «понимаю», хотя никто меня не видел, а сам знак для них всё равно был чужим. Ухо тем временем воспалялось всё сильнее. Я промывал его при каждой возможности, но края раны распухли, появились гной и неприятный запах. К вечеру второго дня начался жар. Укушенная рука тоже болела, спина ныла после ударов, несколько старых укусов покраснели. Ночью меня знобило, хотя воздух оставался тёплым.

Я знал достаточно о ранах, чтобы не обманывать себя. Даже без одной большой инфекции моё тело получило слишком много повреждений и слишком мало отдыха. Через день-два я мог уже не подняться.

Один из тяжело раненных взрослых в чужой группе тоже не выдержал. Утром он ещё шёл, опираясь на палку и плечо другого, но к полудню лёг. Группа задержалась рядом, звала его, трогала и пыталась поднять, а затем всё-таки ушла. Он остался лежать и к вечеру перестал двигаться. После этого их было шестнадцать. Я не считал их для будущих костей. Мне было важно только, что они все ещё живы.

Последнюю ночёвку они выбрали в неглубоком понижении. С одной стороны лежал каменистый склон, с другой тянулись густые кусты. Между ними оставалось несколько удобных проходов через сухую траву. Я наблюдал до темноты и убедился, что ветер несёт воздух в сторону понижения.

Первые цели я выбрал не среди самых сильных. Один взрослый спал ближе к краю, другая самка устроилась чуть дальше от остальных, а дети лежали в середине.

Два дротика я разложил заранее там, где мог быстро до них добраться. Тяжёлое каменное оружие оставил возле второго прохода, нож сохранил на шее, а копьё держал при себе.

Для факела собрал сухую траву и растительный материал, который хорошо удерживал смолу. Затем развёл небольшой огонь подальше от лежбища. Поджигать начал с тех проходов, которыми группа могла воспользоваться быстрее всего. Сухая трава загоралась от первого устойчивого пламени. Я переносил огонь на новые участки, следя за ветром. Мне не нужно было строить идеальный круг. Склон и густые кусты уже ограничивали часть направлений.

Первой проснулась самка у края. Она подняла голову, втянула воздух, кашлянула и подала тревожный сигнал. Через несколько секунд проснулись остальные. Они ещё не видели всей опасности. Взрослые поднимали детей, показывали направления, звали друг друга. Потом дым стал гуще, а с двух проходов уже было видно пламя. Я зажёг факел и вошёл. Самка возле края увидела меня первой. Я ткнул факелом ей в лицо. Она отшатнулась и закрыла глаза руками, после чего копьё вошло в грудь. Почти сразу сбоку бросился второй взрослый. Я повернул факел, заставил его отдёрнуть голову, и ударил копьём под рёбра.