Крис кивнул.

— Знаю, знаю.

Барт всё ещё не отпускал взгляд от руин.

— И ещё, — сказал он уже тише. — Если там всё уляжется и тебе покажется, будто можно ещё чуть-чуть, сиди смирно. Не начинай умнеть посреди ночи.

Крис помолчал секунду.

— Потому я и остаюсь там на ночь. Чтобы не ломиться дальше на бегу.

— Вот это и помни, — буркнул Барт. — А то тебя иногда несёт раньше головы.

Они двинулись прежней дорогой: через огороды, вдоль сухой канавы, мимо кривых загородок. За ними деревня ещё жила как обычно: в одном окне горел огонь, откуда-то тянуло дымом, дальше перекликались голоса. Но всё это быстро редело. Сначала пропадали голоса. Потом оставался только запах золы из чьей-то печи. Потом и он растворялся, и впереди лежала одна сухая земля с редкими валунами и чернеющими плитами. Земля под ногами оставалась той же — сухой, мелкокаменной, знакомой. Но чем меньше вокруг оставалось человеческого, тем заметнее место менялось: сперва стихал обычный деревенский шум, потом плотнее ложилась тень, потом даже знакомые валуны начинали смотреться так, будто на них давно никто не ступал.

У плиты на краю полей и огородов Барт остановился.

— На рассвете приду сюда.

— Ладно.

— Если не выйдешь сразу, не дёрнусь. Подожду.

Крис кивнул.

— И правильно.

Барт поморщился.

— Да хватит уже.

Он почесал переносицу и добавил уже суше:

— Если засядешь там дольше обычного, а наружу не полезешь, я не побегу сразу следом. Схожу за Виром, и уже тогда пойдём.

— Это правильно, — сказал Крис.

— Иди уже, пока я сам не решил связать тебе ноги.

Крис ушёл в темноту почти беззвучно.

Внутренняя арка встретила его привычно: прохладой камня, сухим запахом пыли и тем знакомым сжатием внутри, которое всякий раз приходило, когда за спиной оставалась последняя огородная межа. Он повязал светлую тряпку на внутренний штырь, миновал двор, где между плитами уже ничего не росло, обошёл колодец и поднялся по верхнему камню, где плиты лежали косо, а между ними всё время держалась мелкая сыпучая крошка.

Сегодня идти было легче уже потому, что не надо было всё время держать в голове дорогу назад. Не быстрее — именно легче. Он не считал, сколько осталось до рассвета, не гнал себя и не принимал лишний риск там, где раньше из-за одной только спешки ставил ногу резче, чем следовало.

До дальнего дворика Крис добрался, когда тьма уже легла по низу дворов, а верхний край камня ещё держал тонкий серый остаток.

Сначала он постоял в тени, прислушался и только потом полез не к завалу, а наверх — в закуток над проходом, который давно приметил, но всё откладывал на потом.

Теперь, без спешки, закуток был виден яснее. Это была не комната и не чердак, а короткий служебный угол над двором, зажатый между стеной и внутренним сводом. Слева из камня выходила низкая лежанка или лавка, гладкая по краю от старого трения. Справа темнела глубокая ниша, куда когда-то ставили кувшины или ящики. Под ногами тянулся сухой жёлоб, выеденный ровно и долго, не за один год. Камень в нём был светлее, будто вода когда-то ходила здесь часто и упрямо. Вверху, почти под самым камнем, шёл узкий продух, наполовину забитый осыпью; через него тянуло слабым прохладным воздухом, так что затхлой духоты здесь не было. Для такого закутка уже и это было хорошо.

Крис присел у стены и огляделся уже не на удобство, а на выход.

Из закутка был виден вход во двор и правый пролом. Если лечь ниже, снаружи его почти не разглядеть. Слева камень прикрывал спину.

Плохо было только одно: если кто-то засядет внизу, выходить придётся мимо него.

Дарн выбрал бы такое место первым — не удобное, а надёжное. От этой мысли в груди неприятно кольнуло.

Крис поставил мешочек у стены, отхлебнул воды, отрезал маленький кусок мяса и только после этого снова спустился вниз.

До глубокой ночи оставалось ещё немного. Если проверять завал, то сейчас, пока камень ещё хоть как-то виден и не свалился в сплошную черноту.

Он подошёл к пролому справа осторожно, не с ходу, а после короткой паузы. Сначала посмотрел на пыль.

След прежнего прохода всё ещё угадывался. Не чёткий отпечаток, конечно. Просто глаз уже цеплялся за одно и то же: кто-то и правда входил здесь боком, ставил жёсткую подошву, потом вытаскивал ногу из осыпи так, чтобы не поднять лишнего.

Крис опустился на одно колено и просунул голову в щель.

Теперь он не спешил и потому заметил больше.

Внутренний ход за завалом и правда был не новым двором и не тайным коридором вглубь, а чем-то вроде старой кладовой или хозяйственного закутка. Под коленом хрустнули мелкие осколки. Пальцы, скользнув по полу, нащупали ржавую скобу и слой пыли, местами сбитый грубее, чем вокруг. На дальней стене, почти у самого пола, опять проступили две короткие насечки — уже в другом месте, будто человек там не раз отмечал для себя одну и ту же точку.

Крис протиснулся внутрь ещё на полкорпуса.

Места едва хватало, чтобы встать на одно колено и не биться макушкой о плиту, но этого хватило. Он осторожно дотянулся до насечек. Пыль в них сидела рыхлая, не слежавшаяся до конца.

Значит, их трогали.

Он медленно перевёл взгляд ниже, под стену.

Длинный чистый прямоугольник всё ещё лежал там — не звериная лёжка и не случайная пустота, слишком ровный и слишком у стены.

Кто-то действительно здесь сидел: зашёл, переждал, пошёл дальше.

От этого стало и легче, и хуже. Следов становилось больше, а ответа по-прежнему не было.

Крис очень осторожно провёл ладонью по полу у чистого прямоугольника. Под пальцами что-то сухо шевельнулось. Не пыль — что-то тоньше.

Он подцепил ногтем тонкую нитку и вытащил наружу.

Это была старая, почти истлевшая ткань. Не та грубая тряпица, что застряла в первом проломе: эта была тоньше и мягче даже теперь, когда почти рассыпалась. Просто обрывок человеческой вещи.

Крис долго смотрел на неё, не двигаясь.

Дарн это был или не Дарн — он всё равно не мог понять. Но кто-то здесь и правда сидел, ждал, а потом шёл дальше.

Тепло под рёбрами отозвалось сильнее обычного, и Крис вдруг очень ясно понял: если полезет дальше сегодня же, то полезет уже не по делу, а просто потому, что слишком сильно себя разогнал.

Он убрал нитку в мешочек, выбрался из щели и вернулся наверх.

На сегодня этого хватало.

Потом пришла ночь.

Сначала лавка показалась терпимой. Потом под бедром заныло. Потом поясница затекла так, что пришлось очень медленно менять позу, лишь бы не стукнуться локтем о стену и не шоркнуть пяткой по жёлобу.

Ещё долго в закутке держалась дневная жара. Потом воздух стал суше, а от стены понемногу потянуло холодом, и пришлось подтянуть колени, чтобы не дубеть всем телом сразу.

Он несколько раз пил маленькими глотками, дважды отрезал ещё по крохе мяса и всё это время слушал.

Ночью здесь всё звучало иначе, чем у деревни. Там тьма всегда жила рядом с людьми: где-то скрипнет воротина, кто-то кашлянёт во сне, рявкнет собака, звякнет миска, за стеной пройдут шаги. Здесь же ночь была каменная и глухая. Сухо щёлкал где-то наверху осевший пласт, тонко шуршал песок о стену, в трещине тёрся воздух, под плитой едва слышно возилась какая-то мелочь, а глубже, уже за дворами, время от времени отзывался глухой стук, будто там в темноте что-то понемногу оседало под собственной тяжестью. Иногда после такого стука всё снова надолго замирало, и от этой паузы руины казались не пустыми, а насторожёнными.

В какой-то момент Крис поймал себя на том, что уже различает это место по частям: где открыт двор и звук в нём расползается вширь, где начинается тесный ход, где колодец тянет всё вниз, а где из продуха всё время тянет ровной прохладой.

От такого знания место не становилось добрее, только понятнее. А это тоже было опасно: за понятностью очень быстро приходит лишняя смелость.

Он несколько раз задремал, но не всерьёз: так дремлют в плохом месте, короткими провалами, из которых тебя тут же выдёргивает обратно любой новый звук или собственное тело. Один раз проснулся от того, что плечо чуть съехало по стене. Другой — от тихого песка, посыпавшегося где-то совсем рядом. Третий — просто потому, что внутри вдруг стало слишком спокойно, а такой покой в руинах пугал сильнее явного шороха.