Под полуобвалившейся аркой лежал тот самый внутренний двор, о котором он думал весь день. Светила уже ушли, но камень всё ещё держал в себе дневной жар. По краям темнели остатки стен, дверные проёмы, низкие ступени, ведущие уже не в дом, а в пустоту. Когда-то тут не прятались от жары — тут жили. Это чувствовалось сразу, ещё до мысли.

Крис присел у внутреннего штыря, торчавшего из кладки, и повязал на него ткань. В темноте она сразу стала просто ещё одной грязной тряпкой. Для Барта — знак. Для чужого глаза — мусор.

Он пошёл дальше.

Чем глубже Крис забирался в этот кусок западных руин, тем меньше видел в нём просто кучу старого камня. Под ногой вдруг лёг выщербленный сток. За поворотом открылся сухой колодец с низким венцом. Над головой, в темноте, угадывался старый переход — слишком узкий для телеги, зато удобный для человека с вёдрами. Даже завалы здесь лежали не как попало: тут осела крыша, там легла внутренняя стена, а вон тот проход когда-то, похоже, выводил во второй ярус двора.

От этого по спине прошёл неприятный холодок. Не потому, что место стало страшнее. Потому, что оно вдруг сложилось.

У колодца Крис лёг животом на край и заглянул вниз. На дне белел мусор, который ветром сносило сюда годами: пыль, щепа, тряпичный ком, кость мелкой твари. Лезть туда сейчас было ни к чему, но он всё равно запомнил яму сразу. В такой можно переждать чужой проход. И в такой же можно сесть так, что наружу уже не выберешься.

Дальше Крис пошёл не прямо, а по дуге, через внутренний обход. Так выходило длиннее, зато не нужно было пересекать открытый кусок двора, где в сухой пыли любая тень заметна слишком рано.

На третьем повороте он остановился.

Не из-за звука. Из-за следа.

Пыль на узкой дорожке была сдвинута так, будто тут совсем недавно прошло что-то тяжёлое и низкое. Не человек. И не серяк. Отпечаток был слишком широким, передний край вдавился глубоко, а сама поступь казалась осторожной, даже слишком.

Крис присел ниже и всмотрелся ещё раз.

След был свежий. Не сегодняшний, может, и не этой ночи, но и не старый. Края ещё держались, сверху только чуть легла новая пыль.

Он не пошёл по нему. Сразу отступил на два шага, выбрал боковой пролом и полез вверх по наклонной плите, куда раньше в такой темноте просто не сунулся бы. Теперь нога встала ровнее. Руки не дрогнули, когда пришлось принимать вес на одну ладонь. Он выбрался на верхнюю связку камня, прошёл над двором и только там позволил себе выдохнуть.

Внизу коротко ширкнуло по плите.

Крис застыл.

Зверь не показался. Только зацепил камень когтем или зубом и ушёл глубже в пролом. Этого хватило. Первую ночь после возвращения в руины не стоило превращать в дурацкую проверку, насколько далеко теперь можно зайти на одном новом слое.

Он ещё немного полежал на верхнем уступе, слушая.

Ни рыка. Ни тяжёлого переступа.

Только где-то дальше под камнем тихо осыпалась пыль.

Крис двинулся дальше вдоль верхней связки, пока та не вывела его к узкому проходу между двумя обломанными стенами. Воздух здесь был суше и почему-то горячее, чем внизу, будто камень в этом месте дольше держал старое тепло.

Именно тут шрам под рёбрами отозвался по-настоящему.

Не болью — тягой. Тихой, тёплой, упрямой.

Крис остановился и сперва не поверил. За последние недели он слишком часто думал об этом зове, чтобы хвататься за него сразу. Но стоило шагнуть влево, к знакомому обходу, как ощущение ослабло. Вернулся на прежнее место, подался чуть вправо, к тесному проходу под осевшей кладкой, — и тепло снова поднялось, уже отчётливо.

Он ещё дважды проверил то же самое, просто чтобы не врать самому себе.

Шаг в сторону — тише.

Назад — яснее.

Ещё чуть вправо — опять.

Будто кто-то изнутри молча натягивал верную нитку.

Крис стиснул зубы. На таком обычно и ломаются: цепляются за одно ощущение, а дальше идут уже не головой, а жадностью. Но и сделать вид, будто ничего не происходит, он теперь не мог.

Он пролез под осевшей плитой боком, стараясь не чиркнуть наконечником о камень, и оказался в узком внутреннем ходе. Не улица, не двор — какой-то служебный проход между стенами. Пол здесь был ровнее, на левой стене тянулась сухая борозда от старой воды, а воздух стоял плотнее, будто по этому месту когда-то много ходили, но надолго не задерживались.

Через десяток шагов ход вывел его в маленький глухой дворик. В одной стене темнела ниша, в другой виднелся низкий пролом, заваленный плитами. Пыль здесь лежала плотнее, и даже тишина была не такая, как снаружи, — теснее, глуше. В таком месте удобно пережидать жару, чужой проход, ветер.

И именно в таком месте Крис увидел насечки.

Три коротких штриха на внутренней стороне камня, у самого пола. Не сверху, не на виду — снизу, из тени, так, чтобы снаружи глаз за них не цеплялся.

Крис присел и провёл большим пальцем по шероховатому краю.

Не новые.

Но и не древние.

Пыль их ещё не забила.

Дарн когда-то показал ему похожую метку в садах за северной стеной. Не учил, не делал из этого важной науки — просто между делом присел, чиркнул ножом по сырому камню, потом отошёл на пару шагов и показал, откуда её уже не увидишь. Мол, если хочешь оставить знак себе, а не всему миру, ставь его так, чтобы лишний глаз проходил мимо.

Тогда Крис запомнил это больше из упрямства, чем с пониманием. Сейчас вспомнил сразу всё: руки Дарна, его короткое движение ножом, тот спокойный голос, будто речь шла о такой же простой вещи, как перевязать ремень.

Крис отдёрнул руку.

Это мог сделать кто угодно.

Любой взрослый, который ходил тут не раз.

Любой охотник.

Любой проводник.

Но кровь всё равно толкнулась в виски слишком сильно для случайной находки.

Во дворике было пусто. Только в проломе справа застряла серая нитка ткани, почти слившаяся с камнем, а у самого края, там, где плита крошилась вниз, кто-то недавно сбил пыль жёсткой подошвой.

Этого было мало.

И всё-таки слишком много, чтобы просто развернуться и забыть.

Крис сидел на корточках, глядя то на насечки, то в пролом справа. Тяга в шраме шла именно оттуда, слабо, но упрямо. Стоило пролезть ещё шагов двадцать, может, тридцать, и он бы уже увидел, что там за завалом: пустой камень, тупик, старый ход или что-то такое, после чего назад уже не захочется поворачивать.

Он даже успел чуть податься вперёд.

Потом остановил себя.

Первая ночь.

За спиной свежий звериный след.

У плиты сидит Барт и уже, наверное, клянёт его последними словами.

Именно так люди и заходят дальше, чем умеют потом выйти.

Крис тихо выругался сквозь зубы, встал и ещё раз оглядел дворик — медленно, без спешки, будто вбивал его в себя целиком: нишу, насечки, нитку в проломе, трещину в стене, форму завала. Не глазами даже, а телом, как запоминают место, куда потом придётся возвращаться в темноте.

После этого он отошёл назад так же осторожно, как вошёл.

На обратном пути Крис дважды ловил себя на том, что идёт быстрее, чем надо. Не потому что торопился. Просто внутри поднялась дрянная бодрость: пятый слой, новый ход, след человека, метка на камне, этот проклятый зов за завалом — всё вместе слишком хорошо разогревало кровь. Приходилось останавливаться, прижимать ладонь к стене и ждать, пока дыхание снова станет ровным.

Если дать такой уверенности волю, она доведёт туда же, куда доводит всякую другую дурь: на зубы, под плиту, в чужую яму, откуда уже никто не вылезает красиво.

К сухому колодцу он вернулся другим путём и запомнил ещё один безопасный обход. Под аркой снял тряпку со штыря, сунул обратно за пояс и только потом пошёл к плите.

Барт поднялся на ноги так резко, будто всё это время стоял уже на самом краю.

— Ну?

— Живой.

— Я вижу.

Даже в темноте было понятно, как трудно ему не вцепиться сразу с десятком вопросов. Вместо этого Барт только шумно втянул воздух и спросил: