Поначалу от этого хотелось только злиться. В руке почти ничего, в теле почти ничего, и всё равно сидишь над этой сушью так, будто занят чем-то большим. Потом злость стала суше. Крис начал замечать, что после недели такой работы к ночи в средоточии у него просто остаётся чуть больше Ци, чем раньше. После двух недель её уже не так быстро вымывает за день. После трёх он уставал так же, как и прежде, но внутри уже не было той мерзкой пустоты, будто весь день кто-то выскребал его изнутри ложкой.

Этого всё равно было мало, но это уже было не совсем ничто.

С копьём всё шло так же медленно. Первые вечера после ухода Рейна Крис тренировался один, зло и неровно. Тело всё время спешило вперёд, будто один быстрый, сильный выпад мог решить за него сразу всё остальное. Ничего он, конечно, не решал, только сбивал шаг и рвал укол.

Потом несколько раз за ним увязался Барт.

Сначала просто дошёл до пустыря за северной стеной, постоял, посмотрел, как Крис гоняет шаг с уколом, и сказал:

— Ты опять грудью раньше наконечника лезешь.

— Знаю.

— Ну и толку, что знаешь.

После этого он взял палку подлиннее и полез прямо в работу. Барт не умел объяснять красиво, зато умел вовремя влезть: сбить древко ладонью, пнуть по щиколотке, если Крис открывался, подставить свой конец палки в грудь и буркнуть:

— Поздно.

Или коротко добавить:

— Вот сейчас уже было бы в живот.

А один раз и вовсе фыркнул:

— Не суетись. Ты не курицу в сарае ловишь.

От такого не становилось легче. Зато становилось понятнее.

Однажды после поля они возились особенно долго. Земля на пустыре уже успела остыть, от стены тянуло вечерней сыростью, а у Криса дрожали руки от целого дня с мотыгой. Он снова полез корпусом вперёд, Барт привычно ткнул палкой ему в грудь, но на следующем повторе Крис вдруг сам поймал момент: шаг лёг ровно, плечо не вскинулось, наконечник пошёл первым, а тело не сорвалось за ним следом, а вошло в движение как надо.

Барт даже присвистнул.

— Вот это уже не хреново.

Крис только фыркнул, но потом ещё долго гонял тот же самый выпад, пока ладони не начали скользить по древку.

Поле замечало его раньше, чем он сам.

К концу дня он уставал так же, как и прежде. Но не сыпался. Не начинал дёргать плечами. Не проваливал шаг на ровном месте. Иногда Горн, проходя мимо, задерживал на нём взгляд дольше обычного, будто прикидывал что-то про себя и не спешил говорить.

На рынке это всё отражалось по-другому. Мясо Мира теперь брала редко, масла тоже стала просить меньше. Старик у соляной лавки, который прежде мог махнуть рукой на пару медяков до следующего раза, однажды не махнул. Ничего грубого не сказал, просто стоял и ждал, пока Мира досчитает. И почему-то именно от этого стало неловче всего.

Дома тоже менялось не одним ударом, а по мелочи. Кешу ещё раз латали рубаху вместо того, чтобы пустить её на тряпки. У Саи прохудились сандалии, и под пятку ей сначала вшили кусок старой кожи. Ручку на ведре Крис перевязал сыромятным ремнём и на следующий день ещё раз проверил узел, потому что новое ведро пока не брали.

Никто не говорил вслух, что у них плохо.

По-настоящему плохо ещё не было. Еды хватало. Крыша не текла. Дом не пустовал. Просто почти каждая мелочь, которая раньше жила сама собой, теперь требовала отдельного решения.

На второй месяц без Дарна Крис однажды вошёл вечером за водой и застал Миру над клочком старой бумаги. Перед ней лежали серебро и медь, а сама она смотрела на них так, будто монеты были виноваты в чём-то личном.

— Если ещё две недели так, то отсюда уже не срежешь... — пробормотала она себе под нос.

Потом заметила Криса.

— Что?

— Ничего.

— Тогда не стой столбом.

Он налил воды, но уходить не стал.

— Совсем плохо?

Мира откинулась на спинку лавки и устало потёрла переносицу.

— Нет. Если бы совсем плохо, ты бы и без меня это увидел.

— А как тогда?

Она помолчала.

— Так, что ещё держим. Но само оно уже не держится.

Крис кивнул.

Теперь он понимал это уже не умом, а всем, что видел вокруг. Поэтому Рейн и ушёл на тракт. Поэтому Кеш каждый вечер возвращался от кузнеца с чёрными руками и видом серьёзного человека в смешном детском теле. Поэтому Мира брала штопку, перевязи, мешочки под сушь и любую мелкую работу, с которой оставалось хоть что-то поверх еды. Поэтому Сая без лишнего слова сидела у печи и резала корни на ровные куски, когда ей говорили.

Так всё и шло: по одному вечеру у аптекаря, по одной смене у кузнеца, по одной более ровной серии уколов, по одной ночи, когда горькая сушь всё-таки оставляла в нём достаточно Ци, чтобы день не казался совсем уж пустым.

Одним вечером Крис вернулся с поля и увидел на столе чужой свёрток. Внутри лежали две новые баночки под мазь, тонкая кожа на перевязи и записка от аптекаря: “За прошлую сушь и за девчонку, что не путает полынь с сорью”. Сая делала вид, что ей всё равно, но сидела при этом прямее обычного.

В другой день Кеш принёс три медяка и положил их у миски Миры так важно, будто вкладывал собственный пай в решение совета.

— Не потеряй, — сказал он.

— Не потеряю, — ответила Мира.

Кеш хотел отмахнуться, будто это пустяк, но уши у него всё равно покраснели.

Дом ещё держался. Не на дарновской тяжёлой уверенности и не на рейновой собранности, а на том, что каждый понемногу подпирал его со своей стороны, лишь бы не просело именно сегодня.

Крис тоже тянул свою часть. Просто о ней почти никто не знал: ни о травах под доской, ни о том, что тело уже понемногу меняется.

На третий месяц без Дарна он стал замечать ещё одну вещь: люди вокруг уже не ждали вместе с ними, а начинали пересчитывать их отдельно.

У колодца говорили не “когда Дарн вернётся”, а “если”. Горн дважды спрашивал не про ряд, а про то, кто сейчас от дома подтверждает квоту. У зерновой лавки Крис однажды услышал обрывок разговора, где прозвучало “временно” и “до решения”.

В тот вечер Мира сама сказала за столом:

— Завтра меня вызывают.

Крис поднял голову.

— Куда?

— В совет.

Она говорила ровно, но слишком уж ровно.

— Зачем?

— Затем, что им надоело ждать так же молча, как ждали мы.

Кеш перестал жевать, Сая нахмурилась.

— Они что, хотят забрать дом?

— Пока нет, — сказала Мира.

Это пока повисло между ними хуже любой прямой беды.

После ужина Крис вышел во двор с копьём, но тренировался плохо. Тело делало, что велели, а голова всё время возвращалась к завтрашнему дню. Он дважды полез грудью раньше наконечника, трижды сорвал левый шаг и в конце концов опустил древко раньше, чем разрешил бы себе в другой вечер.

Потом сел у стены, достал один горький стебель и долго держал его между пальцами, не пытаясь сразу тянуть из него Ци.

За перегородкой шуршала Мира. Кеш что-то тихо спрашивал у Саи. Тёплая ночь стояла неподвижно. Всё ещё держалось. Но уже не как дом, который просто живёт, а как вещь, которую слишком долго несут на весу и вот-вот будут вынуждены поставить на чужой стол.

На следующее утро Мира ушла в совет, а Крис весь день ждал, даже когда работал в поле и делал вид, что думает о земле.

Вернулась она только к вечеру, и в руках у неё был сложенный лист с печатью.

С порога она ничего не сказала, только положила бумагу на стол, сняла платок и села так тяжело, будто весь день таскала не слова, а камни.

— Что там? — спросил Кеш.

— Завтра узнаем.

— Почему завтра? — нахмурилась Сая.

— Потому что такие любят сначала писать, а потом приходить и повторять вслух то же самое, — сказала Мира.

Больше в тот вечер она почти ничего не сказала, и от этого стало только хуже.

Человек от совета пришёл на следующий день после полудня. Стук был не сильный и не злой. Просто официальный. Так стучат люди, которым не нужно, чтобы их любили.

Крис открыл.

На пороге стоял мужчина лет сорока, может, больше, с узким лицом и слишком ровно подстриженной бородой. Одет небогато, но чисто: светлая рубаха, тёмный жилет, пояс с деревянной трубкой для бумаг. На груди маленький знак совета Карш-Заката — круг с четырьмя короткими лучами.