Перед ним лежали два пустых серых куска камня, а Крис сидел и смотрел на них, чувствуя, как внутри медленно поднимается злость, не яркая и не крикливая, а хуже: такая, от которой всё лицо становится чужим. Опять всё вышло одинаково: первый камень ушёл слишком быстро, теперь и эти два, и после трёх штук подряд оставалось одно и то же ощущение — будто он получает не всё, будто часть энергии уходит в сторону, в какую-то щель внутри него, о которой он даже не знает толком. Но даже та часть, что всё-таки доставалась ему, усваивалась полностью и в сроки, которые казались ненормальными даже ему самому. Это было странно, будто в нём и правда что-то работало не так, как у других, и в полную силу это понимание дошло до него только сейчас.

Он поднял правую руку и долго смотрел на ладонь. Шрам у основания большого пальца был старый, белёсый, тонкий, почти уже стёршийся, если не знать, куда смотреть, а Крис как раз знал. Вспомнился тот день в ближних руинах, года три назад, когда Дарн взял детей и провёл по самому краю. В одном дворе, у обвалившейся стены, лежала куча старого мусора, и Крис тогда отстал на два шага, потому что у самого края завала что-то коротко блеснуло. Он присел и сунул руку в пыль, думая, что это стекло или просто гладкий камешек. Пальцы наткнулись на нечто обжигающе холодное и слишком ровное, а потом ладонь кольнуло.

Он тогда резко отдёрнул руку и ждал крови, обычного пореза, хоть чего-то понятного. Крови не было. Только тонкая белёсая линия поперёк кожи, такая, какая бывает после пореза, когда он уже зажил. Сразу шрам. Ладонь жгло всего несколько ударов сердца, потом боль ушла так резко, будто её и не было, а через пару дней осталась только белая линия. Тогда это было легко отмахнуть как от странной мелочи. Теперь же... Теперь это вызывало очень и очень много вопросов в его голове, ответов на которые он найти не мог, но всё же.

Слишком уж многое вдруг вставало рядом: жжение в руке, которое каждый раз приводило его к находке; то, как Ци в камнях словно соскальзывала куда-то не туда; то, как быстро всё пустело, будто внутри у него сидит кто-то ещё, молчаливый и жадный, и тоже пьёт. Крис сжал пальцы. Боли не было, только слабое остаточное тепло, почти приятное.

Он не понимал, что именно тогда вошло ему в руку вместе с тем осколком, да и вошло ли вообще. Может, он просто собирает одно к другомуо и всё это глупость, но отмахнуться уже не получалось.

Если что-то внутри и правда поглощало часть Ци из камней. А что если не только из камней, , что если оно поглощало и то, что он вырабатывал в ежедневных тренировках значит, ждать честного роста у него не выйдет. Что если все его усилия на протяжении тех двух лет - были лишь бесполезной тратой времени и все последующие усилия станут такой же бесполезной тратой, пока он снова на получит камент Ци? Ведь так получалось, что ему теперь нужно больше: больше камней, больше вылазок, больше всего, что можно притащить из руин. Иначе - он снова остановиться на одном месте. А может и вообще покатиться вниз по слоям, о таком конечно даже баек не ходило, но всё же - это его пугало, вводило в уныние и одновременно с тем - гнало обратно в руины, не смотря на страх и опасность.

Дни тянулись один за другим, и Крис уже не считал их толком. После второй вылазки тело вроде бы пришло в себя быстрее, чем после первой, но это было только снаружи. Внутри всё ещё сидел тот миг, когда жвальник давил пастью в древко у самого лица, а потом серяк ударил вбок так тяжело, что всё вокруг превратилось в грохот и пыль . Днём это почти не мешало, зато ночью возвращалось сразу. Иногда под вечер Крис ловил себя на том, что прислушивается не к дому, а к воображаемому шороху по плитам, и только потом замечал, что стоит посреди двора с поленом в руках и никуда не идёт.

Дарн, конечно, это видел и ничего не спрашивал, просто начал гонять Криса с копьём дольше. Не так, чтобы до изнеможения, но уже не короткими кусками, как раньше: стойка, шаг, укол, возврат, потом снова стойка, снова шаг, снова укол. Дарн смотрел не на острие, а ниже, на корпус и ноги, будто всё остальное решалось там.

— Не тянись, — сказал он однажды.

Крис только сильнее сжал древко, но Дарн подошёл, коротко толкнул его концом копья в плечо, и Крис почти сразу понял, о чём речь. Он всё время тянулся за ударом всем телом, будто хотел достать цель не линией, а собственным упрямством. Острие уходило вперёд раньше, чем успевали встать ноги, и после укола он на миг оставался открытым, тяжёлым, слишком длинным.

— В руинах так и останешься, если будешь тянуться за ударом , — сказал Дарн. — Ты должен идти вместе с ним.

Фраза врезалась сразу, и после этого Крис ещё долго чувствовал её в руках. Он и правда всё время вываливался вперёд раньше наконечника, будто хотел дотянуть цель не движением, а собственным телом, и потом не успевал быстро собрать себя обратно.

Дарн показал один раз, как копьё должно возвращаться. Без красоты, без лишней силы. Укол будто только намечался, а древко уже шло назад, в ладони, к корпусу, в готовность к следующему движению.

— Не провожай. Возвращай, — сказал он.

Крис повторял, пока запястья не начали ныть. Потом ещё. И только где-то после этого понял, что раньше думал об уколе как о конце движения, а надо — как о середине.

С Рейном было не легче. Тот по-прежнему выходил с деревянным кинжалом и по-прежнему бил не больно, а обидно. На этот раз его особенно раздражало другое: Крис начал срываться раньше настоящего движения. Стоило Рейну чуть качнуть плечом, перевести вес или только намекнуть на выпад, как Крис уже дёргал рукой навстречу и заранее собирал корпус, будто пытался угадать удар прежде, чем тот начался. За это Рейн и наказывал сразу, сухим щелчком по пальцам или по предплечью.

— Решил? — спросил он после одного такого удара.

— Что?

— Что тебя уже режут.

Крис поморщился и перехватил рукоять.

— Я не дёргался.

Рейн посмотрел на него без спора.

— Дёрнулся раньше глаз.

После этого Крис ещё сильнее злился на себя, потому что понимал: Рейн опять прав. В руинах это же самое уже случалось дважды. Сначала тело замирало раньше мысли. Теперь, наоборот, срывалось раньше неё. Ни то ни другое не годилось.

Вечерами он начал сам выносить копьё за дом, на ту же утоптанную полосу у забора, где когда-то видел Рейна. Сначала было неловко даже перед собой, будто залез в чужую привычку, но потом неловкость ушла, так что осталась только копьё и он.

Вечером движение сразу ощущалось жёстче. Днём ещё можно было обмануть себя видом: вроде наконечник пошёл ровно, вроде шаг не распался, вроде всё вышло почти как надо. В сумерках это быстро слетало. Оставалось только то, что чувствовали руки, плечи и корпус: где ладонь запаздывает, где плечо зажимается, где после укола древко возвращается не по линии, а в сторону. Крис шагал, колол, возвращал, снова шагал, и постепенно в теле появлялось новое ощущение: копьё не мешает, если не лезть в него всем собой. Оно держит перед тобой место, которое не надо занимать грудью.

Барт заметил это на третий или четвёртый вечер: сел на перевёрнутое ведро у стены, закинул в рот сушёную ягоду и минуту смотрел, как Крис работает.

— Ты теперь даже молчишь как-то сердито, — сказал он наконец.

— А раньше как молчал?

— Раньше по-обычному. А теперь как будто ругаешься внутри и никого не подпускаешь.

Крис опустил копьё.

— Не ругаюсь.

— Ну конечно. А я тогда совет возглавляю.

Он помолчал, потом уже без своей обычной дурашливости добавил:

— Если опять пойдёшь, не ври хотя бы себе, что идёшь только за камнями.

Крис посмотрел на него.

Барт пожал плечами, будто сказал что-то совсем простое.

— Ты теперь туда и за собой ходишь тоже.

От этих слов Крису стало неприятно, как бывает, когда кто-то чужой вдруг случайно трогает нужное место. Он хотел отмахнуться, но не смог.

— Может быть, — сказал он.

Барт кивнул, словно этого ему и хватило.