Я смотрел на Дакса и видел в нём себя. Десять дней тренировок — это ничтожный срок. За такое время из неумёхи даже средним бойцом не станешь. Я двигался сейчас примерно так же, как Дакс: те же неуклюжие замахи, тот же расход сил впустую. Со стороны это хорошо видно. Это я помнил ещё по занятиям боксом.

Дакс заводил в сторону правое плечо задолго до удара. На ринге тренер Кравцов называл это «телеграфировать» — показывать противнику, куда пойдёт удар, раньше, чем ударишь. Боксёр, который телеграфировал — почти всегда проигрывал: противник его намерения прочитывал, проводил встречный удар.

Дакс телеграфировал каждый замах. Я, скорее всего, делал то же самое. Сам такое не поймёшь. Тут нужен тренер или зеркало. Сегодня Дакс был моим зеркалом. Я поставил ковш на камень и отметил для себя: следи за плечом на замахе. Если оно уходит раньше руки — значит, я тоже телеграфирую.

Бранд, возможно, уже это видел, ног молчал. Значит, я пока не дорос до этой поправки. Бранд. Я проследил за ним взглядом: он шёл вдоль палусов. Его шагов на песке не слышно — Бранд появлялся рядом неслышно. Бранд остановился у столба Дакса, замер. Наблюдал за ударами Дакса секунду, вторую…

Развернулся и пошёл к следующему бойцу. Не обронил ни слова, не дал указание Даксу даже жестом. Мне его поведение показалось странным. Мне Бранд давал по несколько поправок за тренировку. Подходил, показывал, ждал — и уходил только тогда, когда видел, что я понял его указания.

Я вернулся к палусу. Поднял меч, начал серию. Всё ещё представлял плечо Дакса, которое буквально кричало о замахе. Если я телеграфирую так же — противник прочитает каждый мой удар. Это значило: мало ударить левой. Надо ударить левой рукой так, чтобы этот удар стал для противника неожиданным.

Получается, что скрытая левая удваивала преимущество: противник будет следить за правым плечом, ждать замах справа. На левое плечо он почти не смотрит — оно для него щитовое. Удар оттуда — без телеграммы. На ринге меня восемь лет учили: «Читай чужие телеграммы». Здесь я мог сделать так, чтобы мою телеграмму читать было незачем.

В скрытой левой два преимущества: я читаю намерения противника, а он не читает мои — настоящие.

Удар, доворот. Я снова взглянул на Дакса. Замах, диагональ…

Ладонь проскользнула по рукояти. Деревянное ребро проскользнуло у основания большого пальца — именно туда, где между старыми мозолями тянулась полоска непокрытой мозолями кожи. После вчерашних терм кожа там размягчилась. Десять серий — десять доворотов, десять ударов ребром в одну точку…

Пока следил за хватом, кожа не страдала от трения. Стоило отвлечься — хватка ослабла, рукоять провернулась в мокрой ладони, и ребро рассекло размягчённую кожу наискось. Кровь потекла по рукояти. По пальцам. Закапала на песок. Бранд уже стоял рядом. Посмотрел на кровь. Выдернул у меня из руки меч.

Произнёс:

— Valetudinarium.

Я уже знал это слово. Лазарет. Бранд кивнул в сторону восточного крыла и понёс окровавленный меч к стойке. Я пошёл через двор. Кровь капала с моих пальцев на утоптанную землю. В моём времени — ладонь можно было лишь промыть, залить перекисью и забыть о ране через день.

Грязная рукоять меча: чужой пот, въевшийся в древесину. Песок. Во всём этом бессчётное количество микробов. Перекиси водорода в моём распоряжении не будет ещё примерно две тысячи лет. Заражение крови в мире без антибиотиков — это не просто осложнение, это почти смертельный приговор.

Я ускорил шаг. Прошёл мимо Дакса. Тот остановился, посмотрел на мою руку, на кровь на песке. Открыл, было, рот, будто захотел меня о чём-то спросить. Но передумал. Нахмурился, сжал в руке рукоять деревянного меча. Дакс повернулся лицом к палусу и замахнулся — продолжил тренировку.

В лазарете ещё у порога я почувствовал запахи уксуса и мёда. После сухого жара во дворе прохлада каменных стен лазарета мне показалась особенно приятной. Я скользнул взглядом по висевшим под потолком пучкам трав по глиняные амфоркам на полках. Посмотрел на стоявшую у стола женщину. Хлоя. Это имя я узнал от Рудольфа. Хлоя почувствовала мой взгляд или услышала мои шаги — обернулась. Увидела кровь. Кивнула на стул: садись.

Я сел. Хлоя взяла мою правую ладонь, развернула ладонью вверх. Её пальцы сухие, тёплые. Хлоя нахмурилась. Я тоже взглянул на рану — та шла от основания большого пальца наискось к центру ладони — длинная, с рваными краями. Хлоя плеснула на неё уксусом. В ране защипало. Я стиснул зубы, вцепился свободной рукой в край скамьи. Хлоя нанесла мёд на полоску льна, прижала её к ране и обмотала ладонь.

Я следил за её руками. Ни перчаток, ни пинцета, ни шовного материала. Уксус вместо антисептика, мёд вместо мази, лён вместо бинта. Вся совремнная фармацевтика помещалась у Хлои на одной полке. Движения рук Хлои уверенные, отработанные на сотнях обработанных ран. Я невольно подумал, что там, в будущем, у Хлои наверняка был бы канал в интернете, где она рассказывала бы о перевязках и травяных отварах.

— Dolet?

Тёмная прядь выбилась у Хлои из-за уха, качнулась. Мне показалось, что от волос Хлои пахло теми же травами, что сушились сейчас под потолком. Я поймал себя на том, что задержал дыхание.

— Tolero.

Три дня назад Хлоя пересекла двор и остановилась у стены, чтобы обработать ветерану ссадину на плече. Тогда она задала этот же вопрос. Ветеран ответил ей коротко, прервав разговор с соседом. Я стоял тогда у соседнего палуса и запомнил: и вопрос, и ответ — всё это на латыни. Ветеран сказал что-то вроде «терпимо» или «выдержу». Хотя в точности перевода я по-прежнему сомневался.

Хлоя завершила обработку правой руки — потянулась к левой. Развернула руку ладонью вверх. Увидела: раны нет. Провела пальцем по мозолям — деловито, анимательно. Нашла едва заметную трещину на коже у основания пальцев, мазнула её мёдом. Она тут же отвернулась к полке. Я посмотрел на её спину. Тонкая талия, прямая осанка. Встал. Кивнул. Хлоя не обернулась.

Я вышел из лазарета и вернулся к палусам. Бранд стоял у крайнего палуса, разговаривал с Требонием. Я подошёл, продемонстрировал забинтованную руку. Бранд посмотрел на повязку. Потом на меня. Покачал головой. Взглянул на повязку и Требоний. Он повернулся к охраннику и произнёс одно слово — незнакомое, с ударением на второй слог. Охранник подошёл, жестом велел мне следовать за ним.

Здание оружейной я узнал ещё на подходе — единственное здание во дворе, где не было окон. Толстая дубовая дверь, обитая по краю широкими железными полосами. За ней хранили то, что здесь и сейчас ценилось дороже человеческой жизни. Сталь и бронза, которые находились в оружейной, ценились дороже людей не в последняя очередь потому, не гнили, не болели и не моги взбунтоваться.

Охранник дважды стукнул кулаком по двери, подождал. Изнутри заскрежетал засов — тяжёлый, судя по звуку. Дверь приоткрылась на ширину ладони. Из щели пахнуло запахами металла, кожи и масла — будто из кузницы, что находилась через две улицы от людуса. В проёме стоял старик — невысокий, ссутуленный, с непропорционально мощными для такого роста предплечьями.

Он посмотрел на охранника. На меня. На мои забинтованные руки. Пару секунд он размышлял, словно прикидывал, стоило ли нас впустить. Затем отступил от двери и указал мне рукой внутрь: заходи. Не произнёс ни слова. Отошёл в сторону. Я перешагну через порог. Старик закрыл дверь за моей спиной, задвинул засов (тяжёлый деревянный брус лежавший в железных скобах). Охранник остался снаружи.

Я обвёл комнату взглядом. Помещение без окон. Не такое большое, каким я его представлял, когда смотрел на оружейную со двора. Узкая жаровня с раскалёнными угольями у стены давала больше дыма, чем света. Масляная лампа на верстаке светила тоже не особенно ярко. На верстаке у стены комнаты лежал короткий нож и точильный брусок — старик, похоже, отложил их, когда услышал стук.

Вдоль трёх стен я увидел полки от пола до потолка. На них: расставленные под наклоном щиты, связки уже хорошо мне знакомых деревянных тренировочных мечей; дальше, на колышках — шлемы разных форм, поножи, наплечники. Заметил, что у дальней стены на крюках висели клинки — какие именно, я не понял: разглядел в полумраке лишь тусклый отблеск металла.