— Вы? — удивляюсь я. — Вы, наверное, отдыхаете в дорогих ресторанах каждую неделю.

— Я работаю каждую неделю, — он останавливается, смотрит на меня. — Я не отдыхаю. Я оперирую, встречаюсь с партнёрами, ужинаю с родителями. Это не отдых.

— А что для вас отдых?

Он молчит. Смотрит на меня. И говорит:

— Сейчас.

Я чувствую, как краснею. Отворачиваюсь, иду дальше. Он догоняет, идёт рядом. Его плечо касается моего. Я не отстраняюсь.

Мы гуляем около часа. Говорим о пустяках, смеёмся, молчим. Я чувствую себя... легко. Впервые за долгое время. Словно груз, который я несла на плечах, стал чуть легче.

Он провожает меня до дома. Останавливается у подъезда. Я не приглашаю его зайти. Не готова. И он не настаивает.

— Спасибо за вечер, — говорю я.

— Дарья, — он берёт меня за руку. Я замираю. — Я хочу вас видеть снова.

— Я тоже, — говорю я, и это правда.

Он наклоняется. Я чувствую его дыхание на своей щеке. Сердце колотится так, что, кажется, он слышит. Его губы касаются моих. Легко, невесомо, словно он боится спугнуть.

Я закрываю глаза. Отвечаю на поцелуй. Сначала робко, потом смелее. Его рука скользит по моей щеке, зарывается в волосы. Он целует меня так, будто мы знакомы сто лет. Будто я — его, а он — мой.

Когда он отстраняется, я чувствую, как дрожат колени.

— До свидания, Дарья, — говорит он.

— До свидания, — шепчу я.

Он уходит. Я стою у подъезда, смотрю ему вслед, касаюсь губ. Пахнет его одеколоном. Дорогим, мужским. И ещё чем-то — может быть, просто им.

Я забегаю в подъезд, поднимаюсь на свой этаж, открываю дверь. Квартира встречает меня тишиной и полумраком. Я падаю на диван, прижимаю руки к груди, чувствую, как сердце колотится.

Я была на свидании. Я целовалась. С Романом Бельским. Наследником империи. Мужчиной, который смотрел на меня так, будто я — единственная женщина на земле.

Я не сплю почти всю ночь. Лежу, смотрю в потолок и улыбаюсь. Трещина, похожая на карту рек, теперь кажется не символом одиночества, а началом пути.

Две недели пролетают как один день.

Мы встречаемся почти каждый вечер. Иногда в кафе, иногда просто гуляем по городу. Он рассказывает мне об операциях, я — о своих маленьких пациентах. Мы говорим о медицине, о жизни, о том, каким должен быть настоящий врач. И я чувствую, как между нами растёт что-то, чему я не могу дать имя.

Он не ведёт меня в дорогие рестораны. Не дарит дорогих подарков. Не пытается впечатлить деньгами. Он просто... рядом. Слушает. Смеётся. Смотрит на меня так, что я забываю дышать.

Однажды он приезжает в мою поликлинику. Говорит, что «хочет посмотреть, как ты работаешь». Я сначала смущаюсь, потом таю. Он сидит в углу кабинета, пока я принимаю пациентов. Не вмешивается, не даёт советов. Просто смотрит. А после, когда мы выходим, говорит:

— Ты — настоящий врач, Даша. Не каждый хирург может так с детьми.

— Ты можешь, — говорю я.

— Не знаю, — он качает головой. — Я привык к скальпелю, к точности. А ты — к сердцу.

Мы идём по вечерней Москве. Он берёт меня за руку. Я не отнимаю. Теперь это привычно: его рука в моей, его плечо рядом. Я чувствую себя... своей. Не чужой. Не из другого мира. Просто своей.

— Даша, — он останавливается. — Я хочу тебя кое-куда пригласить.

— Куда?

— Ко мне домой. На ужин. С моими родителями.

Моё сердце пропускает удар. Я знала, что этот момент настанет. Знала, но не была готова.

— Они не примут меня, — говорю я. — Я не из вашего круга.

— Мне плевать на круг, — он говорит это так, будто это самое простое в мире. — Я тебя люблю.

Слова повисают в воздухе. Я смотрю на него. На его серо-зелёные глаза, на тёмные волосы, на руки, которые спасают жизни. И чувствую, как слёзы подступают к горлу.

— Ты меня любишь? — переспрашиваю я. Голос срывается.

— Люблю, — говорит он. — Я не знал, что это такое, пока не встретил тебя. Ты — настоящая. Ты — моя.

Я не говорю «я тебя тоже». Я не могу. Слишком много страха, слишком много боли, слишком много лет, когда я не верила, что это возможно.

Я просто целую его. Посреди улицы, под фонарями, под взглядами прохожих. Целую так, будто он — воздух, которым я дышу.

Он отвечает. Его руки сжимают мою талию, притягивают ближе. Я чувствую его тело — твёрдое, горячее, живое. Я хочу быть ближе. Хочу исчезнуть в нём. Хочу, чтобы этот момент никогда не кончался.

Он отстраняется первым.

— Поехали ко мне, — шепчет он. — Пожалуйста.

Я знаю, что он не говорит о доме родителей. Он говорит о своей квартире. О месте, где мы будем одни. Я знаю, что значит это приглашение.

— Да, — шепчу я. — Поехали.

Его квартира на высоком этаже, с видом на Москву-Сити. Я стою у панорамного окна, смотрю на огни, и чувствую себя... маленькой. Не здесь. Внутри.

Он подходит сзади, обнимает за талию.

— Нравится? — шепчет в волосы.

— Красиво, — отвечаю я. — Но мне больше нравится моя однушка.

Он смеётся. Тихо, тепло.

— Там ты, — говорит он. — А здесь — только я.

Я поворачиваюсь к нему. Смотрю в глаза. Я не знаю, что сказать. Я не умею говорить о том, что чувствую. Я умею только делать.

Я поднимаю руку, касаюсь его щеки. Колючая щетина, горячая кожа. Он замирает. Я тянусь к его губам.

Поцелуй начинается медленно. Он пробует меня на вкус, изучает, не торопится. Его руки скользят по моей спине, талии, бёдрам. Я чувствую, как дрожу. Не от холода. От того, как давно меня никто не трогал.

— Ты боишься? — шепчет он, отстраняясь.

— Нет, — качаю головой. — Я просто... давно.

— Мы не будем торопиться, — говорит он. — Я никуда не уйду.

Он берёт меня за руку, ведёт в спальню. Большая кровать, белое бельё, свет приглушён. Я стою посреди комнаты, не зная, что делать. Он подходит, смотрит в глаза.

— Можно? — спрашивает он, касаясь лямки моего платья.

Я киваю.

Он опускает лямки, платье скользит вниз, падает к ногам. Я стою перед ним в белье — простом, хлопковом, не соблазнительном. Мне стыдно. Я хочу прикрыться. Он не даёт.

— Какая ты красивая, — шепчет он. — Ты не представляешь, какая ты красивая.

Его руки касаются моей кожи. Плечи, ключицы, живот. Он ведёт пальцами по шраму от аппендицита — старому, белому. Я хочу сказать, что это некрасиво. Он наклоняется и целует шрам.

— Каждая линия на тебе — это история, — говорит он. — Я хочу знать каждую.

Я плачу. Не от боли. От того, что меня принимают. Всю. Со шрамами, со страхами, с моей бедной жизнью и неправильным бельём.

Он целует мои слёзы, веки, нос, губы. Раздевает меня медленно, словно боится спугнуть. Когда я остаюсь совсем без одежды, он отступает на шаг, смотрит.

— Ты — чудо, — говорит он. — Моё чудо.

Я тянусь к его рубашке. Пуговицы не слушаются, пальцы дрожат. Он помогает. Снимает рубашку, бросает на пол. Я вижу его тело впервые. Широкие плечи, рельефные мышцы, тёмные волосы на груди. Он красивый. Слишком красивый для меня.

Он берёт мою руку, кладёт себе на грудь. Я чувствую, как бьётся его сердце. Сильно, быстро. Как у меня.

— Видишь? — шепчет он. — Я тоже боюсь. Я никогда не боялся, а с тобой — боюсь.

— Чего? — спрашиваю я.

— Потерять тебя, — говорит он. — Ты — лучшее, что было в моей жизни.

Я обнимаю его. Прижимаюсь всем телом. Он обнимает в ответ, утыкается носом в мои волосы. Мы стоим так долго. Я чувствую его дыхание, его тепло, его желание. Он не торопится. Он ждёт, пока я скажу.

— Я хочу тебя, — шепчу я. — Пожалуйста.

Он поднимает меня на руки, укладывает на кровать. Ложится рядом, смотрит в глаза.

— Если ты захочешь остановиться — скажи. Я остановлюсь.

Я киваю.

Он целует меня. Долго, глубоко, не торопясь. Его руки гладят моё тело, узнают каждую линию, каждую родинку. Я теряю счёт времени. Есть только он, его губы, его пальцы, его дыхание.

Когда он входит в меня, я вскрикиваю. Не от боли — от того, как давно я не чувствовала этого. Он замирает, смотрит в глаза.