Я кивнула, показывая, что приняла слова Каро. И в этот момент почувствовала, что впервые за долгое время не одна. У меня появился союзник внутри семьи. И это было не про месть, а про очень важное знание: кто‑то рядом знает правду. И этого достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

Я возвращалась с моря и уже подходила к крепости, когда дозорный закричал:

— Владетель! Вижу знамена владетеля!

Сначала я не поверила. За эти месяцы я так привыкла к тому, что крепость держится на моих решениях, и сама мысль о его возвращении казалась чем-то далёким, почти нереальным. Но потом внизу забегали слуги, ворота начали открываться, двор спешно приводили в порядок, и воздух вдруг стал другим — напряжённым, звенящим от ожидания.

Я вышла вместе со всеми, стараясь не торопиться, не бежать, как девчонка. Пусть видят, что я теперь здесь не просто тень у стены. Но сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь двор. Не знаю, чего я боялась в тот момент.

И вот он появился.

Просто вошёл через распахнутые ворота, усталый, будто весь груз дороги и войны лёг ему на плечи. Он изменился. В нём не было прежней спокойной уверенности, в нём была тяжесть и горечь потерь, которую не спрячешь. От него пахло дымом, лошадьми, солью и кровью — запахом войны, который въедается в кожу и одежду, и от которого не избавиться так просто.

Он поднял глаза, скользнул взглядом по двору — и вдруг задержался на мне. Но он нахмурился и отвел взгляд, будто бы негодовал на меня.

Внутри всё дёрнулось от обиды. Я чуть не фыркнула, но удержалась.Но следом пришло странное, почти нелепое облегчение от того, что Горан вернулся. И даже эта его привычная резкость сейчас была как знак, что мир снова встал на место.

За ужином крепость будто выдохнула — напряжение сменилось осторожной радостью. Но Горан не улыбался. Он коротко, без лишних слов, рассказал о судьбе Собы. Город удержали. Равнинных скифов отбросили до самых границ. Но победа оказалась дорогой: караваны уничтожены, торговые пути нарушены, люди погибли.

А потом он произнёс то, от чего у меня внутри всё похолодело:

— Владетель Великих гор погиб.

Он сказал это буднично, почти равнодушно, но я сразу поняла: это не просто новость о чьей-то смерти. Это сдвиг. Равновесие нарушено, и теперь всё будет меняться — цены, поставки, союзы.

Пока остальные обсуждали детали, я думала о другом. Наши запасы таяли с каждым днем, а в этой предгорной местности не вырастить достойный урожай. Тут вообще ничего не вырастить!

Война закончилась на одном участке, но для крепости она только начиналась.

Война на выживание.

Позже, когда ужин подходил к концу, Горан повернулся ко мне и сказал:

— Завтра жду отчет Айла, и тебя это тоже касается Нантгир.

Горан повернулся к застывшему сыну и долго смотрел на него. Не знаю, что там за отчеты требовал от Нантгира Горан, но мне было приятно смотреть на гадкого мальчишку, который под десятками глаз наливался краской и не знал куда прятать глаза.

На следующий день я не стала медлить. Принесла гроссбухи, раскрыла на нужных страницах, провела его по строкам, где были записаны запасы, расходы, обмены. Объясняла, почему изменила распределение зерна, где удалось сэкономить на шерсти, а где крепость всё ещё уязвима.

Он не хвалил. Не говорил «молодец» или «ты выросла». Вместо этого он задавал вопросы — жёсткие, точные, безжалостные к иллюзиям.

— А если зима будет длиннее?

— Тогда того зерна, что имеем не хватит, — ответила я. — Придётся резать стадо раньше срока.

— Если торговые пути снова перекроют?

— Нам нечем будет заменить железо. Кузнецы останутся без сырья.

— Если цена на соль вырастет?

— Придётся сокращать обмен шерсти. Мы потеряем часть дохода.

— А если всё это произойдёт одновременно?

Я на секунду замолчала, чувствуя, как внутри всё сжимается. Но потом ответила:

— Тогда мы будем вынуждены искать новые источники дохода. И новые пути.

Горан кивнул, будто услышал именно то, что хотел. В его взгляде мелькнуло что-то новое — не гордость и даже не одобрение — признание. Он видел не девочку, которая когда-то помогала на кухне, а человека, который понимает, как держится крепость и где ее сердце.

После проверки он объявил:

— Я отправляюсь на Южные острова. Нужно восстановить торговые связи, отвезти товары. И навестить родственников твоей матери, Айла. Прошлый их приезд пришелся на неудачное время, и ты была еще слишком уязвима. Поэтому я и опасался. Но сейчас, все иначе. Ты стала для меня правой рукой, дорогая моя дочь и твой незамутненный взгляд может помочь мне. Ты едешь со мной.

На мгновение я даже не поняла, о чём речь.

— Я? — переспросила я.

— Ты, — повторил он спокойно. — Ты знаешь гроссбух наизусть. Понимаешь, как работает крепость. Тебе нужно увидеть торговлю не изнутри книги, а своими глазами.

Нантгир вошел, как раз в этот момент. Он стоял рядом, тихий, собранный. Он не спорил, не кричал, не спрашивал «почему её, а не меня?». Просто принял решение отца. Но я видела, как напряглись его плечи, как в глазах мелькнуло что-то тёмное и холодное. Его молчание было страшнее любых слов.

После истории с лестницей, я уже поняла: когда Нантгир молчит, это не значит, что он успокоился. Это значит, что он что-то обдумывает. И от этого становилось не по себе.

И только теперь я осознала всю прелесть моего положения: я поеду вместе с ним. На корабле мы окажемся рядом, без привычной толпы людей, которая всегда стояла между нами. И это могло быть опасно.

Вечером, когда крепость уже затихла, я пришла к Горану. Сердце колотилось, ладони были влажными, и я не знала, совершаю ли сейчас роковую ошибку или же даю моему новому дому шанс на выживание.

— Я знаю, где мы можем найти то, что позволит нам торговать даже тогда, когда сухопутные дороги будут закрыты, — сказала я, стараясь говорить ровно.

Он посмотрел на меня внимательно, без насмешки, но и без особого интереса — так, как смотрит человек, привыкший к бесконечным идеям и надеждам.

— Янтарь, — продолжила я. — Его можно собирать после штормов. Часть уже была найдена — мы с Тареком нашли. И я знаю, где искать ещё. Это может стать одним из способов пережить зиму, даже если поставки будут нарушены.

Горан нахмурился, но не отмахнулся. Он слушал.

— И ещё, — добавила я. — Можно искать жемчуг.

Вот тут его лицо изменилось. Он резко выпрямился, и в голосе появилась сталь:

— Нырять за жемчугом здесь опасно, Айла. В этих водах сильные подводные течения и подводные воронки, которыми управляют Дали и каменные разломы. Вода может утащить человека прежде, чем он поймёт, что произошло.

— Но нам нужны деньги, — возразила я. — Если зимой людям нечего будет есть…

Он замолчал. На секунду. И в этой тишине я поняла, что спорить бесполезно. Я не предлагала риск ради золота. Я говорила о выживании крепости.

Но потом он сказал твёрдо:

— Мне нужны живые люди. Крепость не стоит того, чтобы ради неё ты пошла ко дну.

Я смотрела на него и вдруг поняла: за этой суровостью действительно была забота о собственных детях. Не ласковая, не мягкая, не похожая на материнскую. Но настоящая.

Следующие дни слились в одну бесконечную суету. Готовили товары, составляли списки, проверяли оружие, отбирали людей. Я впервые увидела, насколько огромным делом была настоящая торговая поездка. Мешки с шерстью, ящики с солью, бочки с вересковым вином — всё это превращалось в договоры, связи, влияние. Раньше я считала мешки. Теперь я видела, как эти мешки становятся деньгами и властью. Мне нравилось чувствовать эту влась.

Нантгир готовился молча. Мы почти не разговаривали, но между нами висела эта странная, тяжёлая тишина. Мы оба знали: после отплытия мы окажемся далеко от Львиного берега. И там всё будет по-другому.