— А теперь они решили, что если земли мало, значит, нужно взять чужую. Ну в какой-то мере они правы, вот только для битв всегда было определенное время.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Но ведь тогда начнётся война…

Тарек невесело усмехнулся.

— Нет, юная госпожа. Война начнётся тогда, когда они перестанут присылать разведчиков.

За соседним столом в этот момент Мэтр перевязывал одного из старших воинов. Тот, стиснув зубы от боли, бросил в сторону:

— Владетель уже запер пленного в нижней башне. Совет соберут после полудня.

Услышав это, Тарек тут же понизил голос и начал быстро пересказывать мне всё, что успел услышать краем уха. Это была не полная картина, не стратегический план — обрывки, слухи, догадки. Но именно в этих обрывках чувствовалась настоящая, живая угроза. И пусть это первая такая вылазка, но она не будет последней.

Тем временем вокруг кипела работа. Воины с переломами стонали, когда их кости вправляли опытные руки; на глубокие раны накладывали пластыри из льна, пропитанного ладаном — его дымный, пряный аромат смешивался с запахом гусиного жира, которым смазывали края ран, чтобы грязь не прилипала и не несла заразу.

Каждый шаг, каждое движение здесь были выверены годами опыта. Но никакая мудрость прошлого не могла заглушить боль настоящего. И в этой боли рождалось новое понимание — у Нантгира, у Тарека, у всех, кто впервые столкнулся с тем, что война — это не слава и не подвиги, а тяжёлые решения, горькие потери и тишина, которая наступает после крика.

Я же не представляла что ждет нас дальше.

После того боя крепость жила как обычно. И в то же время — не как обычно. Близилась весна, но воины стали чаще патрулировать окресности, заходя дальше, чем обычно.

Люди вели себя так же, как и всегда: работали, занимались своими делами. Но стоило кому-нибудь замолчать хотя бы на минуту, как разговор неизменно возвращался к равнинным скифам. Теперь о них говорили везде: на кухне, в оружейной, на стенах, у колодца.

Слухи росли быстрее сорняков после дождя. Кто‑то уверял, что степняки уже объединили все племена. Кто‑то рассказывал о сотнях тысяч воинов. Кто‑то клялся, что видел шаманов, умеющих поднимать мертвецов. Мэтр называл всё это чушью, но даже он стал чаще хмуриться, проводя ладонью по бороде и будто пытаясь стряхнуть с себя эти нелепые слова.

А Горан… Горан стал тише. Он по‑прежнему занимался обычными делами: принимал людей, выезжал к причалам, загружал меня новыми загадками и заданиями. Но теперь он постоянно о чём‑то думал, и именно это пугало меня больше всего. В его взгляде появилась тяжесть, словно на плечи легла невидимая ноша, а в движениях — сдержанная, стальная собранность.

Зато Нантгир словно вырос на целую голову. По крайней мере, сам он был в этом абсолютно уверен. Теперь его можно было встретить в любом месте крепости: в казармах, у ворот, на галереях над двором. И везде он случайно упоминал, что участвовал в настоящем бою — особенно если рядом были мальчишки помладше, или девчонки, или вообще кто угодно.

Однажды я застала его возле оружейной. Вокруг собралась небольшая толпа оруженосцев. Нантгир стоял посреди них и рассказывал что‑то с таким видом, будто лично спас Север от нашествия. В воздухе витал запах полированного металла и промасленной кожи, а тусклый свет факелов ложился на лица мальчишек, делая их похожими на зрителей в полутёмном театре.

— ... А потом он вылетел прямо на меня, — вальяжно протянул Нантгир.

— Кто?

— Скиф.

— И что?

— Что‑что… — Нантгир снисходительно вздохнул. — Ничего. Упал. От моего удара.

Мальчишки восхищённо загудели. Я едва удержалась от смеха. Потому что прекрасно знала: если бы тренированный взрослый воин действительно вылетел прямо на него, то сейчас Нантгир рассказывал бы эту историю уже предкам.

Увидев меня, он сразу нахмурился.

— Что смешного, малявка?

— Ничего, — ухмыльнулась я.

— Тогда чего улыбаешься?

— Просто думаю, как быстро некоторые люди становятся героями.

Он мгновенно понял намёк и оскорбился. Нантгир не был дураком — он был глупым мальчишкой, но не дураком.

— По крайней мере, я был там, — огрызнулся он, и глаза его сверкнули недобрым светом.

— Поздравляю, — отмахнулась я безразлично.

— А ты сидела за стенами, бесполезная гнилая кровь, — вот уже в ход пошли и оскорбления, хотя Горан предупреждал нас обоих.

— Я девчонка, болван, — усмехнулась я. — Что мне делать на поле боя? И благодаря этому сейчас могу спокойно завтракать.

Несколько оруженосцев фыркнули. Нантгир покраснел — не от стыда, а от злости. Он понимал, что я его провоцирую, и ни чего не мог поделать с тем что велся на эту провокацию.

— Ты просто ничего не понимаешь, — огрызнулся он, сжав кулаки.

— Возможно, — ответила я. Я же не могла ничего поделать со своим ребячеством: мне нравилось раз за разом макать Нантгира в его же дерьмо.

— Отец считает иначе, — процедил он сквозь зубы.

Вот оно! Не бой. Не разведчики. Не победа. Главным трофеем Нантгира был один‑единственный благосклонный кивок Горана. И он собирался носиться с ним до самой старости. Печально было это видеть.

***

Вечером Тарек нашёл меня возле кухни. Здесь было шумно и тепло, пахло свежим хлебом, тушёным мясом и пряными травами; женщины переговаривались, помешивая котлы, а дым от очага поднимался к балкам потолка, растворяясь в полумраке.

— Пойдёшь со мной, госпожа Айла? — спросил Тарек с хитрой полуулыбкой протягивая мне пирожок с рыбной начинкой.

Мне нравилось, как Тарек со мной общался: даже его «госпожа» звучало не как дань статусу, а как лёгкая, дружеская насмешка. Он был забавным мальчишкой, и если бы Нантгир был таким, я бы… Да, я хотела бы такого сына, как Тарек. Глупые мысли не чужды и мне.

— Куда? — я постаралась, чтобы мой голос не дрожал с удовольствием принимая пирожок.

— Покажу кое‑что, — хитро улыбнулся он.

Мы долго петляли по старым лестницам и переходам, где каменные ступени были стёрты веками шагов, а воздух становился всё прохладнее и суше. Наконец мы выбрались в заброшенную часть крепости.

Башня оказалась старой — настолько старой, что её давно перестали использовать. Здесь почти не осталось мебели, только голый камень, потрескавшиеся стены и широкий круглый свод под самой крышей. Пыль лежала на полу тонким слоем, и каждый наш шаг оставлял в ней лёгкие следы. Ставни отсутствовали.

Я подошла к узкому окну.

Отсюда открывался вид на море и скалы, на дальние тропы, на подходы к крепости. Волны разбивались о камни внизу, рождая белую пену, а ветер, пробираясь сквозь щели, шептал что‑то на непонятном языке. Отличное место. Интересно, почему его не используют как дозорную башню?

— Красиво, — тихо сказала я, всматриваясь в багряный закат.

— Безопасно, — Тарек подошёл ко мне и встал рядом, глядя не на пейзаж, а на меня.

Я вопросительно посмотрела на него.

— После разведчиков тебе больше нельзя бегать за стены. Здесь будешь заниматься той ерундой, которой занимаешься там.

Я удивлённо посмотрела на него. Он знает? Откуда? Тревога остро кольнула в груди. Как много этот хитрец успел выяснить?

— С чего ты решил, что мне это нужно? — осторожно спросила я.

Тарек закатил глаза.

— Потому что последние месяцы ты таскаешься за стены чаще, чем половина крепостных охотников и разведчиков.

— Я просто гуляю, — ответила я, понимая, что отрицать бесполезно, но всё равно пытаюсь выяснить, что он успел разузнать.

— Конечно, — фыркнул он. — А потом почему‑то возвращаешься вся в грязи и с дрожащими ногами.

Я промолчала.

— Айла, я не слепой, — он посмотрел на меня так, что я почувствовала себя нашкодившим ребёнком, а не взрослой женщиной в детском теле.

— И что ты думаешь?

— Думаю, что ты опять делаешь какую‑то странную глупость, которая в очередной раз возвысит тебя.