Так вот значит, откуда дует ветер! Слухи о том, что меня прочат в наследницы, разлетелся как пожар во время сухостоя. И его задело то, что недавние купцы общались не с ним, а с девчонкой. Именно это и стало пучковым крючком. Я тяжело вздохнула, подкинул мне Горан проблем.

— Нантгир, не веди себя как избалованный сопляк, — я посмотрела на него снизу вверх. Спокойно. Как смотрят на капризного ребенка. — Я просто делаю то, что приносит пользу роду. И если и ты тоже занимался этим, мы бы сейчас здесь не говорили. — Мой тон, без страха и оправданий заставил его лицо вспыхнуть от злости.

Я видела, как все прислушиваются к нам и Нантгир это тоже видел, поэтому он и решился ударить наотмашь, чтобы вернуть себе статус господина. Он шагнул вплотную, с искаженным от злости лицом.

— Пользу? Да отец просто ослеп от старости, раз принимает твою прыть за благородство. Но в твоих жилах течет гнила кровь, с которой ты ни когда не продолжишь такой великий род и не принесешь выгоды. Ни один лорд этих земель не возьмет тебя замуж!

Я даже не моргнула, слушая его триаду. Скольких таких малолетних агрессоров я видела на детских площадках в своей прошлой жизни просто не счесть. И сейчас лучшая тактика это показать зарвавшемуся засранцу насколько он ничтожен.

— Прежде, ем судить меня своими мерилами, — тихо, но отчетливо произнесла я. — Научись сначала не продувать в тренировочных боях, наследничек.

Я обогнула застывшего от такой дерзости мальчишку и пошла дальше в крепость, держа спину ровной.

***

Ночью я не могла уснуть, меня пугала решимость во взгляде Нантгира. Я выбралась из комнаты в свою башню и смотрела на море, чёрное и спокойное, будто ничего не происходило. Но я знала: что‑то сломалось между мной и Нантгиром, хотя там и была все сломано еще до моего появления. Раньше он хотел быть лучше меня. Хотел доказать, что он сильнее, умнее, достойнее. А теперь, я боялась, что однажды и он придет к такой мысли что, единственный способ стать наследником — это чтобы меня вообще не было рядом.

Это была не детская ревность, а холодный расчёт. И я прекрасно знала о нём. Но чувствовала, как воздух в крепости становится тяжелее, как тень ложится на стены, и понимала: буря приближается не только снаружи. Она растёт и внутри.

Я почти не замечала, как дни складываются в недели — просто жила в ритме крепости: шуршание страниц, скрип пера, запах пыли и зерна, тяжёлый переплёт книги учёта, который я прижимала к груди, будто он мог удержать всё это на месте. И постепенно что‑то менялось, тихо, по капле. Мэтр перестал объяснять очевидное, а вместо этого спрашивал: «А ты как думаешь?» Купцы, приезжавшие с товарами, уже не смотрели сквозь меня, будто я просто тень у стены. Они говорили со мной о ценах, о сроках, о том, сколько можно привезти, если мы дадим охрану. Даже сортировка янтаря и жемчуга перестала казаться детской забавой — теперь это были цифры в книге, реальные деньги, которые могли помочь купить зерно, если война принесет убытки, а следующая зима будет суровой.

Не только репость начинала видеть во мне человека, который приносит пользу, но и я сама. И это было странно приятно — не потому, что мне хотелось власти, а потому, что я могла сделать так, чтобы эти люди жили сытно. Ни когда раньше я за собой не наблюдала такой любви к окружающим людям. Я их скорее ненавидела, за то, что их мысли всегда слишком глубоко сокрыты и только на страницах интернета они были настоящие.

А Нантгир… он вдруг замолчал.

Не сразу, конечно. Сначала ещё бросал колкие фразы, пытался задеть, но потом как будто выдохся. И вместо криков и сцен появилось что‑то гораздо более тревожное: тишина. Он больше не спорил, не устраивал сцен, не пытался переиграть меня. Он просто наблюдал.

Я ловила его взгляд несколько раз: не злой, не яростный, а изучающий, будто он пытался решить сложную задачу. И каждый раз, когда наши глаза встречались, внутри меня всё сжималось. Лучше бы он продолжал кричать. Человек, который перестал спорить, обычно уже что‑то решил для себя.

Если честно, эта холодная война с братом мне безумно надоела. Я морально уставала куда сильнее чем физически.

В тот день я вышла из амбаров, прижимая к себе тяжёлую книгу учёта. Плечи ныли, голова гудела от цифр, и единственное, чего хотелось, — сесть где‑нибудь в тени и просто закрыть глаза. Я думала о войне, о поставках, о том, хватит ли нам запасов, если скифы перекроют оставшиеся торговые пути, ведь после последнего корабля еще весной к нам больше не приплывали торговцы. Мысли кружились, как осенние листья, и не давали покоя. А лето уже перевалило за свою половину, еще немного и осень снова укроет багрянцем крепость. Время не стояло на месте. Горан отсутствовал уже несколько месяцев, а вести из Собы доходили очень редко, и я не знала насколько там все плохо.

Узкий проход между складами был полутёмным, пах пылью и смолой. И вдруг я поняла, что не одна. Я научилась определять присутствие Нантгира на расстоянии, настолько он меня достал. Прямо передо мной, скрестив руки на груди, стоял Нантгир.

— Чего тебе, дорогой брат? — Съязвила я, мысленно готовясь к очередной склоке.

— Ты и правда думаешь, что отец настолько глуп и готов упасть в глазах других кланов поставив тебя, никчемную, слабую девчонку вместо себя? — спросил он спокойно. Но спокойствие его было напускным, я отчетливо расслышала в его голосе металлический скрежет. Этот разговор давался Нантгиру тяжело, но он все еще пытался заставить меня отказаться от того, что мне и не предлагали. Глупый и слепой мальчишка!

— Нет, — ответила я честно. — Я вообще об этом не думаю. Мне нет до этого дела, Нантгир.

Он чуть наклонил голову и сузил глаза, будто не поверил.

— Не ври, — сказал он слишком тихо. — Отец оставил именно тебе заботу о крепости.

— Займись ты делом, дорогой брат, и тебя бы оставили. Но ты же у нас птица гордая, для тебя все эти попытки сохранить людей в крепости только грязь под твоими великими ногами. Отец прекрасно понимает, что тебе нужна помощь, но ты упорно видишь во мне врага. Каорин и Малива могли бы тебе помочь, но у них и своих забот хватает, и готовят их для другого…

— Заткнись! — Выкрикнул он, сжимая рукоять меча и глядя на меня так, что вот-вот готов был наброситься. — Ты думаешь, я не знаю, о чем вы говорили с отцом на перевале? Отец считает меня не достойным быть следующим владетелем Львиного Берега, и сожалеет, что ты не родилась мальчишкой.

Я застыла и смотрела на него и видела, как он сам верит в эти слова, как складывает их в логичную цепочку, которая должна привести к одному выводу. И прекрасно понимала, что Горан, этими самыми словами вырыл мне волчью яму. Я не видела выхода из этой ситуации.

— Я не хочу быть наследницей, — сказала я тихо, но с нажимом, в надежде достучаться до идиота.

— Тогда зачем всё это? — он обвёл рукой пространство вокруг, будто показывая на всю крепость, на все эти заботы, на всю эту ответственность.

Я устало вздохнула и прикрыла глаза ладонью. Мне хотелось, чтобы он понял.

— Потому что здесь живут люди, Нантгир, — сказала я просто. — И если я могу сделать так, чтобы они пережили следующую зиму, я это сделаю, потому что могу им помочь.

Он рассмеялся, но в этом смехе не было веселья только чистая ярость.

— Все это ты делаешь ради власти, — произнёс он уверенно, будто это был единственный возможный мотив.

— Нет, мне плевать на статус и власть, — я покачала головой. — Я делаю это ради людей, которые зависят от рода де Броган.

Он смотрел на меня, и в его глазах читалось непонимание. Для него это было бессмыслицей. Как можно делать что‑то просто потому, что это нужно? Как можно не хотеть власти, когда она лежит прямо перед тобой?

— Ты лжёшь, — сказал он наконец.

Я хотела уйти. Просто развернуться и уйти, оставить его наедине с его подозрениями. Но он резко схватил меня за руку, сжав с такой силой, что я вскрикнула.