И в этот момент в крепость вбежал гонец. Он был бледен, запыхался, и слова его прозвучали, как удар грома в ясный день:

— Первое столкновение у Собы. Есть погибшие. Есть раненые. И никто не знает, где сейчас войско владетеля.

Улыбка застыла на моих губах, а янтарь вдруг стал казаться не сокровищем, а холодным камнем. Буря, которую я пыталась не замечать, наконец, догнала нас. И теперь она была здесь.

Море шумело, ветер гнал по воде рябь, а я смотрела вдаль, туда, где небо сливалось с водой, и понимала: затишье закончилось. Впереди была война.

Я проснулась от крика чаек — не того резкого, что был зимоц, а другого: звонкого, будто они смеялись над тем, как долго держался холод. Окно в моей комнате было распахнуто, и ветер нёс запах моря, смешанный с чем‑то новым — свежей травой, мокрой корой, солью и ещё чем‑то, что я не могла назвать, но сразу поняла: зима наконец ушла.

Я встала, оделась и пошла к берегу, не по парадной тропе, а по узкой тропинке между скал, где камни ещё хранили ночной холод, а в расщелинах цеплялись за жизнь первые травинки. По которой осень я бегала заниматься к морю. Сейчас в ручьях шумела талая вода — она бежала торопливо, будто боялась опоздать. На скалах сохла прошлогодняя ламинария, здесь ее теперь назвали морской хлеб, тёмными лентами облепив камни, и пахла морем так густо, что казалось, будто сам воздух стал солонее.

У воды женщины впервые за много месяцев стирали бельё не в купальне, что под крепостью, а прямо на берегу. Они смеялись, болтали, хлопали мокрыми полотнищами, и брызги летели во все стороны. Дети бегали босиком по гальке, визжали, когда волна подкатывала и лизала им пятки, а потом снова бросались вперёд, будто хотели её обогнать. Рыбаки чинили сети, и их пальцы ловко перебирали узлы, сплетая из нитей защиту от моря — и надежду на улов.

Всё вокруг дышало жизнью. И от этого спокойствия становилось даже немного страшно: будто мир нарочно старался выглядеть обычным, чтобы не выдать, что где‑то уже идёт война.

Я шла вдоль берега, не спеша, просто чувствуя, как солнце греет плечи, а ветер треплет волосы, сегодня мне совершено не хотелось заниматься, но это не значило, что я поддамся порыву. За время отсутствия Горана местные уже привыкли к тому, что я вставала с рассветом и уходила гулять вдоль линии берега. Но я не гуляла, отходила достаточно и пускалась легким бегом. За это время, проведенное в крепости с прошлой осени, я подросла, набрала немного в весе и даже окрепла. Сейчас пробежка давалась мне легко. Пробегая мимо знакомых валунов, я вдруг заметила, как изменился берег после вчерашнего шторма. Там, где вчера была только галька, сегодня блестели крохи янтаря — небольшие, с капельку, мутноватые, но тёплые на ощупь. Я подняла один, потерла о рукав, и он засветился изнутри, как маленький кусочек солнца.

После того случая я начала присматриваться. Не просто собирать драгоценный камень, а замечать: какой ветер дул накануне перед штормом, какой был прилив, где именно волны оставляли эти кусочки.

И я запомнила: после северного ветра янтарь чаще оказывается у скал, а после западного — на открытой гальке. После шторма с высокой волной на берег выбрасывает раковины жемчужниц, но не везде, а только на определённых участках, где дно уходит вниз ступеньками. Если заходить чуть глубже, можно найти живые раковины — но только в тех местах, где вода спокойнее и дно песчаное.

Это было не везение. Это была система. И я начала её строить.

***

Тарек нашёл меня, когда я присела на камень и стала записывать угольным рашкулем всё, что заметила: направление ветра, высоту волн, места находок. Он заглянул через плечо, увидел мои каракули и рассмеялся:

— Ты серьёзно собираешь камни?

Я не обиделась. Мне даже понравилось, что он не стал притворяться, будто это важно.

— Не камни, — сказала я спокойно. — Янтарь. И если его правильно собирать, он стоит денег.

Тарек хмыкнул, но любопытство взяло верх. Он взял у меня кусок, покрутил в пальцах, потом прищурился:

— Сколько?

Я назвала приблизительную стоимость камня в мешках зерна и хитрец присвистнул.

— Ладно, — пробурчал он. — Покажи, где ты это нашла.

Мы бродили по берегу, и я показывала ему места, которые отметила. Он сначала всё ещё посмеивался, но потом увидел, как я смотрю на волны, на ветер, на то, как ложится тень от скал — и вдруг перестал шутить.

— Ты это специально высчитываешь? — спросил он тихо.

— Да, — ответила я. — Если не высчитывать, это просто удача. Удача не постоянна, она приходит и уходит. А система остаётся.

Он кивнул, будто что‑то для себя решил.

— Никому не говорим, — предложил он. — Пусть это будет твой секрет, неизвестно еще как повернется колесо судьбы.

Я улыбнулась. Иногда Тарек казался мне слишком взрослым для своих лет.

После того нашего разговора прошло несколько дней и они не были легкими для меня. На мои плечи легла большая ответственность

Горан не оставил мне ключи от крепости и не приказал командовать людьми. На это хватало взрослых, опытных воинов и управляющих.

Но оказалось, что дел, которые были мне по плечу, тоже существовало великое множество.

Каждое утро, после своих тренировок, я обходила склады вместе с Мэтром, проверяя, сколько осталось муки, круп, солонины и сушёной рыбы и мяса. После зимы запасы заметно поредели, и теперь приходилось считать буквально каждую кружку пшеницы.

Я разговаривала со стражниками, слушала рыбаков, возвращавшихся с моря, расспрашивала купцов, заходивших в гавань. Кто видел чужие корабли? Где появились незнакомые люди?

Иногда мне казалось, что я собираю совершенно бесполезные мелочи. Но именно этому меня учил Горан. Картинка складывается не из одного большого события. Она как мозайка, складывается из сотни незаметных деталей и только потом становится ясно, что все они были частью одного целого.

Постепенно люди перестали удивляться моим вопросам. Если сначала на меня смотрели как на любопытную девчонку, то теперь просто отвечали. Наверное, решили, что так велел владетель. А я не спешила их разубеждать.

Вечерами я часто возвращалась к своим записям. Не только про янтарь.

У меня появилось уже несколько тетрадей, простых серых листов, которые Тарек помог мне прошить суровой ниткой.

Одна — про ветер, море, янтарь и жемчуг.

Вторая — про запасы.

Третья — про людей. В ней я записывала все что видела и слышала, и эти записи помогали мне. Я знала кто болен и нуждается в лечении, знала что у кузнеца уже кончился хороший уголь, а у женщин шерсть. Все это складывалось в огромную проблему под названием «нехватка ресурсов» и вот тут моя авантюра с янтарем могла помочь. Я не знала каким вернется Горан из Собы и вернется ли, поэтому пока просто помогала крепости тем, чем могла.

***

Как-то раз мы с Тареком собирали раковины. В этот раз мы ничего не нашли и Тарек снова смеялся надо мной:

— Я же говорил, Айла, это просто бесполезно.

А я кивала, но продолжала искать. Потому что знала: даже если десять раковин пустые, одиннадцатая может всё изменить.

В тот день так и случилось. Мы открыли одну — пусто. Вторую — пусто. Третью — пусто. Тарек уже хохотал вовсю:

— Видишь? Море и Дали смеются над нами!

Я открыла четвёртую и вот тут мне повезло. Сама раковина была крупнее остальных, тяжёлая, с неровными краями. Внутри лежала жемчужина — не огромная, не волшебная, но очень красивая: ровная, с розовым перламутровым отливом, будто впитавшая в себя свет заката.

Тарек замер, потом тихо присвистнул:

— Вот это да…

Я посмотрела на него и сказала:

— Видишь, Тарек? Если открыть десять пустых раковин, одиннадцатая может изменить всё.

Он улыбнулся, но теперь в его улыбке не было насмешки.

— Значит, будем открывать дальше, — сказал он просто.

О Нантгире я почти не думала. Мне было просто некогда. Но Тарек, пока мы сидели на камнях и сушили собранные раковины на солнце, бросил как бы между делом: