Смех Моргхара прокатился по каменной громадине, вибрациями отдаваясь в камне, к которому я прижималась.

Интересно, что его так рассмешило?

Ночь уже плотно укутала крепость. Я легла на жёсткую кровать, глядя в тёмный потолок, и вдруг поняла: буря, о которой говорил Горан, уже не была чем‑то далёким. Она надвигалась, шурша по каменистым склонам, цепляясь за сосны, стуча в ворота холодными каплями дождя. Я ощущала себя частью движения и понимала, пока это только предвестники грядущего.

Скифы, о которых шла речь на переговорах, оказались куда умнее, чем я о них думала, раз решили столкнуть лбами два столпа этого материка. И если бы эта битва произошла, захватить горный перевал и выход к морю не составило бы большого труда.

Сейчас я радовалась, что удалось избежать такого развития событий: пакт о ненападении был заключён, но что служило гарантом, я не знала.

Горы оставались позади, будто отступали, уступая место привычному — каменистому, ветреному склону, но уже не такому чужому. Дорога домой шла под уклон, и даже кони шли бодрее, чуя привычные места и близость стойла.

Горан ехал впереди, прямой и собранный, как всегда. Лицо его было спокойно, но в плечах чувствовалась усталость от долгих разговоров, от необходимости каждое слово взвешивать на весах выгоды и риска. Нантгир держался чуть в стороне, будто боялся, что если подъедет ближе, то услышит что‑то, что ещё сильнее разожжёт его злость. Он и так был натянут, как тетива: губы сжаты, пальцы впиваются в поводья, взгляд мечется, ища, за что зацепиться.

А я ехала позади всех, позволяя отряду идти вперёд, а себе — остаться наедине с мыслями. Но мысли эти были колючими, они впивались в сознание, не давая ни отвлечься, ни забыться.

В голове снова и снова звучали обрывки разговора, который я случайно услышала в крепости горцев. Это были не сплетни служанок, не шепотки за спиной. Это говорили взрослые мужчины, оценивая меня как ресурс. И списывали со счетов, потому что тело моё было слабым, а здоровье — ненадёжным.

Неприятно, но ожидаемо. Вообще, мне не следовало зацикливаться на этих словах и на смехе Моргхара, но эти глупые и ненужные сейчас мысли все равно лезли в мою голову. Для взрослой женщины из другого мира, это было особенно горько. Не потому, что я мечтала о материнстве. Нет, не мечтала. Не в тех условиях, что были в моем прошлом. А потому, что меня снова пытались определить через тело. Через диагноз. Через то, чего я не выбирала и не могла исправить.

На привале разбили лагерь у ручья, где вода бежала по гладким камням, звеня, как серебряные монеты. Пока стража расставляла дозоры, а конюхи водили лошадей к воде, Горан отошёл к краю лагеря и сел на большой плоский камень, будто устраиваясь не для отдыха, а для короткой передышки между делами.

Я подошла к нему не сразу. Сначала постояла в стороне, глядя, как солнце садится за дальние холмы, окрашивая небо в тускло‑золотые и пепельные тона. Потом всё же решилась.

— Я настолько больна, мой господин? — спросила я тихо, глядя ему в глаза. В них я надеялась увидеть ответ, вот только … он не смотрел на меня. Я опустила взгляд на свои руки, на тонкие пальцы, на выступающие косточки, на кожу, которая казалась почти прозрачной и под ней, жгутами переплетались синие вены. Отвратительное зрелище.

Горан наконец повернулся, он не сделал вид, что не понял и это было приятно. Он просто помолчал немного, словно подбирая слова не для того, чтобы утешить, а чтобы сказать правду — ту, которую я имела право знать.

— Когда ты родилась, Айла, никто не думал, что ты проживёшь столько лет, — произнёс он ровно, без пафоса, без надрыва. Просто как факт, как строчку в отчёте, который он сам когда‑то читал. — Ты родилась раньше положенного срока, и была гораздо меньше обычных детей. Если бы я знал, что Йорин в итоге умрет, я бы удавил тебя в тот же миг. Но Йорин прожила три дня, и все три дня я боролся за ее жизнь, забыв о твоем существовании, а потом впал в горе длившее больше двух лет. Когда я пришел в себя, было уже слишком поздно что-то с тобой делать, и я оставил тебя на кормилицу, махнув на все рукой. А позже я решил тебя отправить на остров Проклятых, потому что выяснилось, что есть нормально ты не можешь, постоянно маешься животом. Ты была до ужаса болезненного вида. Худая, руки словно прутики, а ребра на просвет было видно. Ты отказывалась есть, едва могла говорить и ходить. И всего боялась. Ты была обузой. Но, до невозможности похожей на Йорин, и я тянул. А потом ты упала в море и… изменилась. И теперь я жалею лишь об одном, что ты не мальчишка.

У меня внутри всё оборвалось. Я‑то помнила себя только с того момента, как очнулась в этом теле, когда Нина стала Айлой. А оказывается, вся крепость давно считала меня чудом. Или ошибкой судьбы, которая слишком долго не хотела исчезать. Я подняла на него глаза. В них не было упрёка, только горькое понимание. Даже в том мире, люди не всегда справлялись с детьми-инвалидами, так мне ли его судить за это? Ведь в итоге он дал мне шанс проявить себя. Но… какое-то горькое чувство мешало мне нормально дышать, наверное это обида за ту девочку, что покинула этот жестокий мир уступив свое место мне.

Я кивнула, чувствуя, как внутри что‑то щёлкает на место. Не обида. Не отчаяние. А холодная ясность.

Нантгир не подходил к нам. Он держался в стороне, делая вид, что проверяет упряжь, хотя всё было в порядке. Но стоило мне отойти от Горана, как он тут же оказался рядом, будто ждал этого момента.

— Я смотрю, ты времени даром не теряешь, гнилая кровь? — бросил он небрежно, но в голосе слышалась та самая ядовитая нотка, которая появляется, когда человеку больно, а он не хочет этого показывать и поэтому нападает первым. — Моргхар оказался красавцем. Хочешь занять место сестры…

Я не стала делать вид, что не понимаю, о чём речь и перебила его, лишь бы отделаться от него пскорее.

— Не знаю, — ответила я спокойно. — Я не разглядывала.

— Конечно, — усмехнулся он, и эта усмешка была хуже крика. — Кому ты там нужна, чтобы на тебя смотреть? Может, ему просто жалко стало. Или ему отец велел быть вежливым.

Я остановилась и посмотрела на него прямо. Не со злостью. С огромной усталостью. Потому что еще не переварила слова Горана о своем прошлом.

— Ты злишься не на меня, Нантгир. Ты злишься, что даже Моргхар тебя не заметил. Что смотрел на меня, слушал меня, проверял меня. А тебя будто и не было. Поэтому ты зациклился на нем, а отыгрываешься на мне, как на самой слабой в этой цепи.

Его лицо исказилось, будто я ударила его по лицу.

— Замолчи, — процедил он сквозь зубы. — Ты ничего не понимаешь.

— Понимаю, — тихо сказала я. — И мне жаль, что так вышло. Но это не моя вина. Не моя вина в том, что я умнее тебя.

Он резко отвернулся и ушёл, оставив меня одну стоять среди камней и вечернего холода. И я знала: это не конец. Это только начало. Теперь он будет искать любой повод, чтобы отыграться, чтобы вернуть себе ощущение силы. И мне придётся быть осторожнее, потому что его обида могла стать опаснее любого врага.

***

Мы вернулись в крепость, следующим вечером. Ночь уже накрыла стены тёмным плащом. Ветер с моря гулял по галереям, выл в щелях и шевелил флаги, словно пытаясь что‑то сказать.

Я не пошла сразу в свою комнату. Вместо этого поднялась на стену, туда, где ветер был сильнее, а вид открывался на бескрайнее море, чёрное и равнодушное, как сама судьба.

Стоя у зубцов, я смотрела, как волны разбиваются о скалы, рождая белую пену, и думала о словах Горна. О том, что единственное, о чем он жалеет, так это о том, что я не сын. О словах горцев. О будущей войне. О том, что степняки уже начали свою игру, сталкивая народы лбами, чтобы потом добить выживших.

И вдруг я поняла одну простую вещь: если я хочу выжить в этом мире, мне нужно перестать быть девочкой, которую спасают. Мне нужно стать той, кто видит угрозу раньше остальных. Кто просчитывает ходы. Кто использует даже свои слабости как оружие.