— Это не глупость, — тяжело вздохнула я, намеренно пропуская вторую часть ответа Тарека. Потому что не первый раз уже слышала нечто подобное и не всегда от него.

— Тогда что?

Я некоторое время смотрела в окно башни, думая, как объяснить ему то, что я делаю.

— Закаляю тело.

Тарек хмыкнул.

— Вот так просто?

— А должно быть сложно? Или ты ждал какую-то тайну? — я посмотрела на него настороженно, пытаясь считать эмоции.

— Обычно люди закаляют тело работой.

— А я работаю.

— Тогда зачем ещё это?

Я усмехнулась, Тарек ничего не знал, а не могла сказать правду. Не могла рассказать про прошлую жизнь, про врачей, про тренировки, про другое тело, которое когда‑то слушалось меня намного лучше чем это.

— Потому что мне надо стать сильнее. Ты же знаешь, до недавнего времени я даже бумагу в руках держать не могла и толком не ходила.

Тарек некоторое время молчал, потом неожиданно кивнул.

— Ладно.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Ладно?

— На этот раз поверю.

— Как великодушно с твоей стороны, — хмыкнула я.

— Но потом расскажешь.

— Что именно?

— Что ты на самом деле там делаешь, госпожа Айла. Ты что‑то скрываешь, и Горан тоже.

Я невольно улыбнулась.

— Может быть.

— Нет. Точно расскажешь.

— Почему это?

Тарек ухмыльнулся.

— Потому что мне же интересно! И я твой друг. Не забудь про меня, когда утрёшь нос своему брату.

Башня пахла пылью и камнем — так пахнет забытое место, куда годами не ступает нога человека. Здесь не было ни ковров, ни факелов, только узкие окна, сквозь которые врывался ветер, и ступени, закрученные спиралью, будто сама крепость хотела спрятать это пространство от чужих глаз.

Я начала с дыхания. Нужно было успокоить мысли, которые витали вокруг слов Тарека, Каорин и юри Аники.

Глубокий вдох, медленный выдох.

В прошлой жизни, когда меня звали Нина, я делала это перед каждой тренировкой. Тогда это было привычно, почти незаметно. Сейчас каждый вдох отдавался в груди, как усилие. Нынешнее мое тело ещё не знало этой привычки. Ничего, это не надолго.

Потом — растяжка. Я тянула мышцы, чувствуя, как они сопротивляются, будто не верили, что я собираюсь заставить их работать. В голове я видела, как делаю всё правильно: чётко, уверенно, без лишних движений. Я знала, что могу сделать этот поворот. Знала. Делала его сотни раз. Когда‑то. Но новое тело дрожало, спотыкалось о собственные рефлексы, пугалось высоты, которой раньше не боялась. И я бесилась еще больше, допуская ошибку за ошибкой.

От этой нестыковки между знанием и возможностями внутри поднималась злость. Не на мир, не на болезнь, не на несправедливость судьбы. На ограничения. На то, что мне приходится заново учиться тому, что когда‑то было второй натурой. Я сжимала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и заставляла себя снова: прыжок, поворот, стойка,удар. Медленно. Терпеливо. Упрямо.

***

На третий день Нантгир нашёл меня.

Я услышала шаги на лестнице — тяжёлые, нарочито громкие, будто он хотел, чтобы я знала: кто-то идёт. И когда он появился в проёме, в его взгляде было не любопытство, а предвкушение. Он хотел застать меня врасплох, увидеть, как я делаю что‑то нелепое неправильное, и превратить это в повод для насмешки.

— Так вот чем занимается отцовская игрушка, — протянул он, оглядывая пустую башню с видом человека, который только что раскрыл важный заговор. — Прячешься тут, чтобы никто не видел, какая ты… бесполезная. Или … - он усмехнулся гнусной ухмылкой, - Хочешь занять мое место рядом с ним?

Он не кричал, не топал ногами, как раньше. Теперь он говорил спокойно, словно объяснять очевидные вещи младшей сестре было для него утомительным долгом. И от этого становилось только хуже. Он вёл себя как взрослый, снисходительно и уверенно, будто уже имел право судить. Мелкий засранец.

Я не стала оправдываться. Просто выпрямилась, стараясь не показать, как дрожат ноги после очередного подъёма по ступеням.

— Ты долго следил, чтобы это выяснить? — спросила я ровно. Мне было все равно, что он думает или что успел выяснить, одно я знала точно, Горан ему не поверит. Что же касалось тренировок – пусть смотрит, мне не жаль. Тот удар, я уверена, он не забыл. Ему просто нужно самоутвердиться за мой счет, потому что я слабее его. Что ж, я позволю ему так думать.

Нантгир нахмурился — он не ожидал, что я не стану злиться.

— Не притворяйся, что это что‑то значит, — продолжил он, делая шаг вперёд. — Ты тут прыгаешь, кружишься… Думаешь, это сделает тебя полезной? Отец берёт в походы тех, кто умеет держать меч, а не тех, кто бегает по лестницам. А ты только и умеешь, что с чернью общаться да на кухне плошки протирать.

Мне хотелось сказать ему, что польза бывает разной, и что я вообще не собираюсь страдать ерундой и бежать на поле боя. Где меня прикончат. Не для этого я тут борюсь за свое место под солнцем. Я бы ему сказала, что умение видеть, считать, запоминать, предугадывать — тоже оружие. Но я знала: он не поймет. Для него ценность измерялась в другом. И спорить с этим взглядом было всё равно, что объяснять кошке, почему нельзя гоняться за хвостом.

— Может, и не сделает, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Но это моё дело. И если ты пришёл только чтобы сказать мне, какая я никчёмная, можешь идти дальше. У меня нет времени на твои бесполезные слова.

На секунду в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на растерянность — он не привык, что его слова не вызывают слёз или криков. А потом лицо снова стало жёстким, самодовольным.

— Смотри, Айла, — процедил он, наклонив голову. — Пока отец занят степняками, у него есть время на такие… мелочи. Но когда придёт настоящая война, он вспомнит, кто стоял рядом с ним в бою. И это будешь не ты.

— Нет, братец, я конечно знала что ты идиот, но чтобы до такой степени… — Я обалдела от его слов. — Ты что, до сих пор думаешь, что я хочу на поле боя или хочу занять твое место рядом с ним? Ты что, не в своем уме?

Нантгир замахнулся, чтобы ударить меня:

— Заткнись дрянь!

Я легко отбила его замах, и в дело снова вступила бешеная Нина. Мое тело действовало по инерции: синхронное движение, когда одной рукой блокируется удар противника, а второй наносится встречный в открывшуюся грудь.

Я била во всю силу, но тело девчонки, в котором я очутилась, было еще слабым, и поэтому мой дорогой братик всего лишь отступил на пару шагов и закашлялся, согнувшись пополам, хотя в прошлый раз отлетел. Жаль, но я не учла, что и этот сопляк без дела не сидел. Он ведь будущий воин.

— Тварь… — Перемежая кашель и буквы, выдавил из себя Нантгир.

— Запомни одно, братец – тронешь меня хоть пальцем, я тебя уничтожу. Но, пока ты не лезешь ко мне, я не лезу к тебе.

— Кто ты такая? — Потирая ушибленное место, проговорил Нантгир поднимаясь.

— Я та, кого ты сотворил сам. — Я улыбнулась одной из самых жутких своих улыбок и это подействовало. Нантгир отшатнулся. Он понял, что я знаю, что он сделал.

— Ты морская даль? — выпучив глаза, прошептал Нантгир. Похоже, эта мысль оправдывала мое, такое странное для него, поведение.

Испугавшись, он развернулся и сбежал вниз по лестнице. А я осталась стоять, чувствуя, как внутри кипит раздражение — не столько от его слов, сколько от того, что он искренне верил в то, что говорил. Он был всего лишь мальчишкой, который отчаянно хотел быть нужным, и выбрал для этого самый простой путь: стать громче, жёстче, увереннее всех вокруг.

Придурок! Хотя, наверное, нельзя так о детях. Все же это он ребенок, а я взрослая.

Позже Горан вызвал меня к себе.

Его кабинет пах старым деревом, воском и чернилами. На столе лежали свитки, карты, пометки на полях. Он сидел в своём кресле, и в его позе не было ни напряжения, ни спешки — только сосредоточенность человека, привыкшего держать в голове десятки мелочей одновременно.