И в этот момент что‑то щёлкнуло внутри. Рефлекс. Тело само знало, что делать. Разворот, смещение, бросок — и через секунду Нантгир лежал лицом в каменной пыли, а я сидела сверху, фиксируя его руку так, чтобы он понял: ещё немного — и она хрустнет.

Всё произошло так быстро, что я сама не успела осознать, как это случилось.

Нантгир дёрнулся, попытался вырваться, но я лишь чуть сильнее прижала руку. Он замер. Понял.

Никакой злости. Никакого торжества. Только холодная ясность и тихий голос, почти шёпот:

— Сейчас ты очень внимательно меня выслушаешь, сопляк. — Он снова дёрнулся, и я чуть усилила хватку. Он зашипел от боли и замер. — Если ты ещё хоть раз попытаешься причинить мне вред… — я сделала паузу, длинную, тяжёлую, чтобы каждое слово успело дойти. — Я тебя убью.

Сначала он не поверил. В его глазах мелькнуло что‑то вроде насмешки, будто он решил, что я блефую.

— Мне будет жаль только Горана, ну еще может сестер, — продолжила я спокойно. — Но не тебя. Мне плевать на тебя, ты всего лишь приложение к семье, которое я вынуждена терпеть.

Эта фраза ударила сильнее любой угрозы. Не потому, что была жестокой, а потому, что в ней не было ненависти. Я не хотела его смерти. Но если однажды придётся выбирать между собственной жизнью и его, я не стану сомневаться.

Он сжал зубы, и я увидела, как по его щеке потекла тонкая струйка крови — он прикусил губу.

— Я понятия не имею, зачем твой отец оставил меня вместо себя , — продолжала я шептать. — Не знаю, что он задумал. Но кресло наследника мне не нужно.

Он зло усмехнулся:

— Ложь.

Я покачала головой:

— Я хочу совсем другого.

— Чего? — процедил он.

— Свободы, — ответила я просто.

И добавила, потому что это было важно, чтобы он услышал:

— Если бы завтра Горан сказал: «Уезжай», я бы уехала. Потому что весь мир гораздо больше этой крепости.

Он замер, будто эти слова ударили его сильнее, чем моя хватка. Для него это было немыслимо. Как можно хотеть чего‑то большего, чем быть наследником де Броганов? Как можно смотреть за стены, когда перед тобой лежит целый род, целая земля, целая история?

Он не мог этого понять. И в этом непонимании было что‑то горькое.

Я отпустила его руку, встала, подняла книгу, которую уронила, и отряхнула платье. Пыль поднялась облачком и осела на подоле. Нантгир сел, потрогал руку словно не верил, что я ее чуть не сломала, куснулся губ и посмотрел на пальцы.

Я уже уходила, когда сказала последнюю фразу:

— И перестань делать из меня своего врага. У тебя их скоро будет достаточно и без меня.

И ушла не оборачиваясь. Не желая видеть его лицо.

Я сидела у окна в маленькой комнате над ткацкой мастерской и смотрела, как утро осторожно пробирается в крепость. Всё шло своим чередом: скрипели ворота, где‑то звенели ведра, женщины перекликались, дети бежали по двору, будто им нужно было успеть прожить за утро целую жизнь. И в этом привычном шуме я вдруг почувствовала странное спокойствие — будто я, наконец, нашла своё место. Не то, что мне назначили, а то, которое я сама себе выстроила.

Несколько месяцев назад всё было иначе: драки, угрозы, страх, что меня просто сметут, как ненужный сор. А теперь я знала каждый угол, каждый скрип половиц, каждую тень на стене. И знала, что могу быть полезной не только умом, но и тем, что вижу то, что другие пропускают.

И сейчас я видела Каорин. Она шла по двору так, будто сама крепость ей кивала в такт шагам. Я никогда не задумывалась даже, чем же занимаются мои сестры, пока я борюсь за место под солнцем. Каро сразу направилась к ткацким мастерским, и уже через несколько минут женщины вокруг неё, будто сами собой, высросли: кто‑то чесал шерсть, кто‑то крутил веретёна, кто‑то сортировал мотки по толщине и цвету. Я подошла к ней, когда она склонилась над корзиной с шерстью, принюхиваясь, будто могла по запаху определить, годится ли она на плащи.

— Если осень будет сырой, шерсти не хватит на продажу, Айла. — Сказала она так спокойно, как будто я могла решить эту проблему здесь и сейчас.

Я подошла ближе, остановилась в шаге от неё, чувствуя, как в мастерской пахнет шерстью, смолой и горячим воском .

— Ты считаешь, что не хватит? — спросила я, стараясь не выдать, как меня это задело. Мне казалось, что только я ведаю запасами крепости, но… Я старалась не делать поспешных выводов, вот только сейчас мне от чего-то стало неприятно, словно ревизор прибыл по мою душу.

Каорин выпрямилась, стряхнула с пальцев мелкие ворсинки и посмотрела на меня так, будто пыталась понять, всерьёз ли я спрашиваю или просто тяну время.

— Не хватит, — повторила она спокойно. — Если осень будет сырой, шерсть будет хуже, её дольше сушить, а значит, и выйдет меньше. А у нас уже сейчас запасы на пределе: часть обменяли прошлой зимой, часть пошла на плащи для дозорных. Если скифы пойдут дальше, нам придётся держать людей в тепле, а не торговать.

Я невольно покосилась на женщин, которые сновали вокруг: кто-то чесал шерсть, кто-то крутил веретёна, и всё это двигалось, как единый механизм. И управляла этим механизмом Каро, а не я. Гадливое чувство зависти на миг показало голову, но я постаралась запихнуть его обратно. Не хватало еще завидовать сестре!

Правильно говорят — власть развращает. И сейчас я испытывала это чувство на собственной шкуре.

— Слушай, Айла, — продолжила она мягче, — я привыкла думать о цифрах, о запасах, о том, сколько мотков уйдёт на один плащ. А ты… ты замечаешь то, что прячется между строк. Если мы будем смотреть на одно и то же, но с разных сторон, может, и найдём выход.

Я почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло — не гордость, а скорее облегчение.

— Расскажи мне, — попросила я, кивнув на корзину с шерстью. — Расскажи, как ты это видишь. Сколько нужно, сколько есть, где можно сэкономить.

Каро улыбнулась — не широко, а так, как улыбаются, когда понимают, что наконец-то говорят с тем, кто готов слушать.

— Хорошо, — сказала она. — Начнём с простого. Вот эти мотки — они тоньше, чем нужно для плащей. Зато из них можно сделать подкладку. А вот эта шерсть грубее, её лучше пустить на одеяла. Если мы правильно распределим то, что есть, сможем растянуть запасы до осени. Осенью будет новый приход шерсти.

Я поразилась тому, как масштабно она мыслила. Сейчас это была просто констатация факта, к которому Каро пришла, глядя на цифры, на погоду и на запасы. И я вдруг поняла: Каорин мыслила категориями производства, потому что, в будущем она будет заправлять такой же огромной крепостью наравне со своим мужем и моя беззубая зависть сдулась, как лопнувший воздушный шарик.

— Пойдем Айла, здесь я закончила. Но, у меня есть к тебе разговор, уделишь мне время? — Спросила она. И хотя Каорин могла умело прятать свои эмоции, в ее глазах я увидела предупреждение.

— Сейчас я свободна, — задумчиво ответила я. Каро меня заинтриговала своим предложением, и я ждала, что же она скажет.

Но моим чаяниям не суждено было сбыться, навстречу нам шла Малива с тем самым мужчиной, что лечил меня после моей травмы, когда я только попала сюда.

Она шла рядом с лекарем, и на ходу что‑то тихо ему объясняла. Потом она заметила нас, улыбнулась и тут же снова стала серьёзной.

— Запасы почти на нуле, — сказала она, кивнув на корзину в руках. — В этом году не успели собрать всё, что нужно. Из‑за войны, из‑за того, что за крепостью следят. Если эта война затянется… болезни убьют больше людей, чем меч.

Я слушала её и чувствовала, как внутри что‑то щёлкает на место. До этого я всё время думала, что моя ценность — в том, что я вижу дальше других, что умею замечать возможности. Но рядом с Каорин и Маливой я впервые поняла: каждая из нас приносит крепости свою пользу. Не только я. Не могу сказать, что я чувствовала в тот момент, все смешалось.

Мы не говорили о родстве, а просто стояли рядом, обсуждали шерсть, травы, зерно, делились тем, что знали, как коллеги по работе. И в этой обыденности было больше тепла, чем в любых клятвах.