Я несколько раз пыталась выйти к воротам. Каждый раз меня останавливали.

— Не мешайте дозорным, госпожа.

И я возвращалась обратно. Работа снова спасала от мыслей. Когда руки заняты, голова боится меньше.

Но сердце...

Сердце не обманешь.

Оно вздрагивало каждый раз, когда ветер приносил какой-нибудь новый звук. Показалось ли? Или где-то действительно заржал конь? Стук копыт? Крик?

Каждый раз оказывалось — что просто показалось.

Ночь тянулась бесконечно долго.

Мне даже начало казаться, что рассвет никогда не наступит.

Первые серые полосы появились далеко над морем. Кухня уже пропахла дымом, горячим ароматом расплавленной смолы, горьким запахом травяного отвара и еще чем-то непонятным. Я как раз складывала очередную стопку перевязочного полотна, когда где-то далеко за стенами прозвучал рог.

Протяжный.

Низкий.

Всего один раз.

Я даже не сразу поняла, что услышала.

Зато поняли все остальные.

Нож замер в руках Мэтра. Женщина, разрывавшая полотно, перестала работать. Даже кипящий котел вдруг показался удивительно тихим. Мэтр медленно поднял голову.

Прислушался.

И только после этого негромко произнес:

— Возвращаются.

Никто не обрадовался. Никто не улыбнулся. Потому что все знали... Вернутся не все.

Снаружи уже слышался тяжелый гул рога.

Сначала едва различимый.

Потом громче.

Глухой перестук десятков копыт по каменной дороге.

Во дворе кто-то громко крикнул:

— Открыть ворота!

Крепость словно очнулась.

Люди бросились каждый к своему месту.

Кто-то подхватил носилки. Кто-то схватил ведра с горячим отваром.

Мэтр быстро повернулся к нам. Его спокойное лицо стало непривычно суровым.

— Запомните. Если станет страшно — сначала работайте. Бояться будете потом.

Он не повышал голос.

Но почему-то именно эти слова заставили меня выпрямиться.

За воротами уже слышалось ржание лошадей. Скрип тяжелых створок. Чьи-то короткие команды.

И вдруг...

Запах.

До этого я никогда не думала, что кровь можно почувствовать раньше, чем увидеть. Но ветер принес именно его.

Тяжелый, металлический аромат тут же осел где-то в горле, от чего я сглотнула, но это не принесло облегчения.

Я медленно повернулась к распахивающимся воротам.

И только тогда поняла... домой возвращаются те, кому удалось выжить.

Солнце уже влошло над морем, окрашивая багрянцем укрытую снегом землю, и я видела, как внутренний двор, ещё недавно гудевший от боевого азарта, теперь стонал от боли. Здесь не было места победным крикам — только хрипы, сдавленные стоны и тяжёлый, густой запах крови, смешанный с дымом и терпким ароматом трав.

Я шла между рядами воинов, понимая как сильно потрепали наших воинов простые разведчики. Неужели соперник так силен? И для чего они вообще разведывали что-то? Если быть честной самой с собой, то я до последнего не верила в эти байки о войнах, что обычно происходят весной и летом. Сейчас я не знала как реагировать, для меня война это что-то абстрактное, не настоящее.

И сейчас я поняла как же глубоко заблуждалась. Я больше не в том мире, я в новом, неизведанном мире, где царит сила власть и жестокость, и мне здесь жить. Придется приспосабливаться. Или умереть. вот только умирать я не хотела.

Я ипользуюсвой шанс на новую жизнь по полной, чего бы мне это не стоило.

Первым я увидела Нантгира. Он стоял немного в стороне от суеты, будто отгородился от всего этого хаоса невидимой стеной. Живой. Почти невредимый. На щеке темнела свежая царапина, на предплечье кожа была рассечена — неглубоко, но достаточно, чтобы кровь запеклась тёмной коркой. Но он будто не чувствовал боли. Не потому что храбрился — он просто смотрел. Смотрел на носилки, на искажённые болью лица тех, с кем бился, на плащ, которым уже накрыли одного из погибших. И не мог отвести взгляд.

— Ты ранен? — тихо спросила я, подходя ближе. Хоть он и говнюк, каких поискать, но все же Каро права, если с Гораном что-то случится, нам всем не поздоровится. И мне в первую очередь.

Нантгир медленно перевёл на меня глаза. В них не было слёз, не было истерики — только какая-то глухая, тяжёлая пустота, словно мир вдруг стал слишком большим и слишком жестоким для одного мальчишки. Он молчал очень долго, будто слова застряли где-то в горле, не в силах пробиться наружу.

Потом неожиданно выдохнул:

— Его звали Хальв.

Я нахмурилась, не понимая.

— Кого?

— Он учил меня стрелять, — глухо произнёс Нантгир, снова глядя туда, где лежал накрытый плащом воин. — Говорил, что настоящий боец не боится ни крови, ни смерти. Что это просто часть пути.

Он сжал кулаки, костяшки побелели.

— А теперь он лежит там, и никакая храбрость ему не помогла.

В этот момент в нём не было ни жестокости, ни привычной холодной отстранённости. Только шок — первый, самый горький урок войны: непобедимых не существует. Люди, которых ты знал с детства, которые казались вечными, могут просто упасть и больше не подняться.

Я хотела сказать что-то утешительное, но слова казались пустыми, ненужными. Вместо этого я молча достала кусочек льна, смочила его в настое из трав и протянула Нантгиру.

— Протри рану. Вряд ли отец обрадуется заражению крови.

Он взял ткань, но не стал ничего делать — просто сжал её в кулаке, будто пытаясь удержать в ней хоть каплю прежней уверенности.

— Не стой здесь, отродье, — наконец бросил он, снова надевая привычную маску мелкого засранца. Голос звучал ровно, почти равнодушно, но в нём теперь слышалась новая, едва уловимая тяжесть. — Здесь не на что смотреть.

И ушёл, не оглядываясь.

Появившаяся в его душе трещина, не сделала его добрее, не смягчила его сердце — но заставила впервые по-настоящему осознать цену решений. И это было страшнее любой слабости. Я не знала, что принесет ему эта потеря, но была уверена он не изменится.

А в другом конце лазарета, под который отвели одно из помещений первого этажа, у низкого стола из грубых досок, сидел мой дружок. Он морщился, шипел сквозь зубы, когда я склонившись над ним, промывала рану на его плече и груди.

— Осторожнее! — снова дёрнулся он.

— Сам виноват, — спокойно ответила я, аккуратно промакивая рану чистой тканью. — Если бы не лез вперёд всех, может, и не получил бы стрелой. Радуся,что они не додумались наконечники в яд мокать.

— Да знаю я… — проворчал Тарек, но тут же оживился, будто стараясь отвлечься от боли. — Зато знаешь кого мы поймали?

Я улыбнулась, не поднимая глаз. Мальчишка! Мне кажется в обоих мирах мальчишки остаются мальчишками.

— Какого ещё языка?

— Пленного. Живого. Отец говорит, что мёртвые редко отвечают на вопросы.

Это была типичная северная прямолинейность — короткая, жёсткая, без лишних сантиментов. Я наверное ни когда не смогу к этому привыкнуть.

Пока я накладывала на рану слой мёда — чтобы не дать бактериям проникнуть внутрь, как учили местные травницы, Тарек начал рассказывать. Его голос то становился оживлённым, то вдруг затихал, когда боль напоминала о себе.

— Сначала думали — обычная разведка. Но этот степняк оказался разговорчивым. Говорит, у них там беда: народу слишком много стало, пастбищ не хватает, стада дохнут. Каждый год дерутся уже между собой.

Я на мгновение замерла, прислушиваясь не только к словам, но и к тому, как они звучали — будто Тарек сам до конца не верил в услышанное. Ну или пытался приукрасить услышанное.

— А потом сказал совсем странное, — продолжил он, морщась, пока я закрепляла повязку полоской льна. — Старики решили, что древний договор больше ничего не стоит.

Я подняла голову.

— Договор?

— Ты же знаешь. Каждый живет на той территории которую может удержать.

Тарек на секунду замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу — непривычное для него чувство.