— Нантгир весь день на стенах торчит. Командует так, будто он уже владетель. А все делают вид, что слушают, но сами всё равно делают по‑своему. А он словно не замечает, хотя я уверен, он все видит и его это злит.

Я кивнула. Мне не хотелось его жалеть, но я понимала, каково это: когда ты стоишь впереди, стараешься быть важным, а взрослые просто кивают и делают по‑своему. Для него это было унизительно. Но, может быть, именно это и научит его чему‑то настоящему.

К вечеру ветер стих, и море стало гладким, как тёмное стекло. Я сидела на подоконнике, смотрела, как солнце садится, окрашивая воду в золото и медь, и чувствовала странное спокойствие. Такое, когда ты знаешь, что впереди будет трудно, но сейчас у тебя есть дело, есть друг, есть план.

И вдруг кто‑то из дозорных закричал:

— Корабль!

Вечер начался с крика дозорного — резкого, тревожного, будто он хотел поднять не только крепость, а само море. Я как раз сидела у стены, смотрела, как солнце ползёт по скалам, и думала о том, сколько мешков зерна у нас осталось и хватит ли до конца весны. А тут — крик, топот, голоса.

— Корабль! Идёт без флага!

Я не побежала к причалу вместе со всеми. Сначала подумала: если это не войско, значит, новости. А новости, порой бывают страшнее меча.

Когда я спустилась к гавани, корабль уже стоял у причала, тяжёлый, будто напитанный водой и тревогой. На борту были не воины, а купцы — усталые, с обветренными лицами, в плащах покрытых соленой коркой. Они привезли железо, уголь и известия. А известия были такие, что воздух сразу стал гуще.

Возле Собы шли тяжёлые бои. Никто не мог сказать, кто побеждает. Дороги перекрывали то одни, то другие. И каждый кусок железа, каждая горсть зерна теперь значили больше, чем раньше.

Нантгир пригласил торговцев в зал приемов и сел во главе стола — прямо как владетель. Он расправил плечи, поднял подбородок и начал задавать вопросы. Он старался говорить твёрдо, весомо, будто каждое слово должно было показать: «Я здесь главный».

Но купцы отвечали коротко. Не грубо, нет. Просто так, как отвечают взрослые, когда не видят в собеседнике того, с кем можно говорить всерьёз.

— Сколько дней шли? — спрашивал Нантгир.

— Пять. Ветер был плохой.

— Какие дороги свободны?

— Никакие. Везде засады, кроме моря.

И всё. Никаких подробностей. Никаких намёков на доверие.

А я стояла у края зала, не пытаясь вмешаться. Меня интересовало другое. Я подошла ближе и спросила у того кто сидел ближе ко мне:

— Что сейчас дороже всего, господин купец?

Купец посмотрел на меня чуть внимательнее, будто впервые заметил.

— Шерсть. Резко подорожала. Овцы целы, а возить не куда, дороги по суше перекрыты.

— Железо?

— Каждый гвоздь на счету, юная госпожа. — Улыбнулся мне купец. Я понимала, что с ребенком будут обсуждать не все, но меня все равно бесила моя беспомощность.

— Соль? — Не отступала я. И да, я не делала это на зло глупому братцу, я действительно переживала за тех, кто жил в этом суровом месте. Не знаю, когда я успела к ним так прикипеть.

— Теперь только под охраной. Едва ли один караван из трёх доходит. — А вот это уже более подробная информация.

— А что скажете про жемчуг и янтарь?

Тут он даже чуть наклонился вперёд.

— Жемчуг, дитя, берут втридорога. Особенно крупный и ровный.

Я кивнула. В голове сразу щёлкнуло: значит, нужно не просто собирать, а сортировать. Знать, что ценят прямо сейчас великое благо. Нужно понимать, где выгода, а где просто удача и не упустить ни то, ни другое.

Я даже не заметила, как купцы начали говорить со мной, а не с моим братом. И все потому, что мы с ними были на одной волне и мои вопросы были про дело. Про то, что можно потрогать, посчитать и продать.

— Ещё вот что, — добавил второй купец, глядя уже только на меня. — На южных перевалах перехватывают караваны с тканями. Если у вас есть шерсть, её можно выгодно обменять. Но только если есть охрана.

Нантгир слушал, и я видела, как у него сжимаются кулаки, как недобро сверкают глаза. Он будто хотел снова взять слово, но не знал, о чём спросить, чтобы вернуть внимание. Теперь я онмала замысел Горана. Нантгир бестолковый, как правитель, но хорош как воин.

После ухода купцов в зале повисла тишина. Потом Мэтр, который стоял у дверей, тихо сказал:

— Юная госпожа задала хорошие вопросы. Надо проверить склады, как она сказала. Посмотреть, сколько шерсти, сколько зерна, сколько соли.

Я только кивнула. Для меня это не было победой. Это была работа.

Но Нантгир застыл, будто эти слова ударили его по лицу. Он был наследником. Он принимал гостей. А хвалили не его.

***

Следующие дни я ходила по крепости, и каждый шаг я думала о том, что если война затянется, то нам придется туго. Мы не успели закупиться, а Собу атаковали, этот единственный торговый город в этом суровом месте и, как я поняла, раньше там можно было пополнить запасы.

Я всё записывала в свой импровизированный блокнот. Тарек помог мне сделать красивую кожаную обложку и на титульном листе теперь красовался медный герб дома де Броган.

В таком ритме я и не заметила, как за мной начали следить.

Однажды, когда я вышла со склада, Нантгир стоял у поворота, будто ждал меня.

— Ты что делаешь? — спросил он резко сузив глаза. А я все ждала, когда же он решится. Неужели приперло?

— Считаю запасы, — ответила я спокойно, но не удержала дерзкую ухмылку. — Если война затянется, нам нужно знать, сколько у нас еды и как кормить тех, кто от нас зависит. — Я каждый раз разжевывала ему все, надеясь, что до бедолаги дойдет.

Он прищурился, будто искал в моих словах подвох. Он не ответил. Только посмотрел так, будто пытался прочитать между строк. И ушёл, не сказав больше ни слова.

Это было подозрительно. Обычно такие встречи заканчивались перепалками посерьезнее. Что этот гаденыш задумал?

А потом мелкий засранец устроил сцену, прямо во дворе, при всех. Не следовало мне расслабляться.

Солнце уже по-летнему стояло высоко и припекало, от чего каменные плиты крепостного двора источали приятное тепло. Вокруг кипела жизнь, и я с удовольствием ей любовалась. При виде меня люди невольно замедляли шаг, кланялись, справлялись о моем здоровье и я понимала, что все это они делают не просто из вежливости, как с Нантгиром, а потому что уважали юную госпожу, которая целыми днями пропадала в амбарах, наводя порядок в расчетах, чтобы всем сытнее жилось.

Я шла через двор, неся тяжелую гроссбух-книгу и устало вздыхала, поминая старый добрый Exсel, средневековая бухгалтерия без этой милой программки была тем еще адом.

— Стой, выкидыш рода де Броган! Думаешь, я не вижу? — Нантгир вырос передо мной словно из-под земли. Весь вид его говорил о том, что мальчишка только вернулся со стрельбища. В руке он сжимал лук, на лице пот и спесь. — Отец тешится тобой, как бродячий артист фокусами своего ручного зверька. Но когда его не станет, ты останешься лишь сухой ветвью рода, которую я лично брошу в камин. — Выкрикнул он, глядя на меня так, будто я уже предала его.

Удивление, отразившееся на моем лице, было неподдельным.

— И какая муха тебя укусила, Нантгир ? — спросила я, не понимая, о чём речь. Я действительно не понимала в чем его проблема и какой пяткой я вляпалась в эту беду.

— Наслаждайся его вниманием, пока можешь. Для отца ты просто забавный урод — девка с умом мужчины. Но наследником остаюсь я, а твое место в дальних комнатах с вышивкой в руках и полном одиночестве. Думаешь, я ослеп? Ты ходишь по крепости и собираешь людей вокруг себя! — он почти кричал, и от этого становилось ещё страшнее, он ведь верил в то, что говорил.

Все замерли. Рыбаки, кузнецы, стражники, слуги — все стояли и смотрели, как наследник спорит с девчонкой.

— Ты так усердно лижешь отцовские сапоги, выполняя его приказы, жаль, что преданность не меняет цвета крови. Ты родилась с гнилой кровью, с нею и сдохнешь. — Прорычал он, подходя ближе. — Ты хочешь, чтобы отец сделал наследницей тебя! — продолжал Нантгир, и в его голосе была не злость, а обида, острая и горькая.