— Мне нужен список всего, чего не хватает крепости, — сказал он без предисловий, не поднимая глаз от бумаг. — Зерно, соль, смола, стрелы, ткань, лекарства. Всё, что может понадобиться, если мы закроем ворота и не откроем их до весны.

Я замерла на мгновение. Это не было проверкой, не было уроком. Это была настоящая работа — та, которую дают тем, чьему мнению доверяют. Но суть этой работы мне не нравилась. Что знает Горна? Что ждет Львиный берег? К чему нам всем готовится?

— Хорошо, — ответила я тихо, стараясь, чтобы голос не выдал волнения. — Я составлю его.

Горан наконец поднял на меня взгляд. В нём не было похвалы, не было улыбки. Только спокойный, внимательный прищур, будто он оценивал, справлюсь ли я.

— Сделай это до завтрашнего утра, — кивнул он. — И не забудь про лошадей. Им тоже нужен фураж, и его съедают быстрее, чем кажется.

Когда я вышла из кабинета, внутри разливалось странное чувство — не радость, а твёрдая уверенность. Меня больше не проверяли. Мне начинали доверять.

К вечеру новости начали стекаться в крепость, как вода в низину.

Сначала пришёл командир патруля из предгорий — бледный, с тёмными кругами под глазами. Он докладывал Горану, и я видела их из коридора: командир говорил, Горан слушал, не перебивая, а потом медленно кивнул и отпустил его. Но когда дверь закрылась, его лицо стало ещё спокойнее, чем обычно, — а значит, все куда хуже, чем кажется на первый взгляд.

Патруль, ушедший к границе с горцами, не вернулся. Ни следов, ни намёка, куда они могли деться. Просто исчезли, будто земля поглотила их вместе с лошадьми и оружием. Я вспомнила Моргхара и его отца, что они задумали? Неужели пропажа отряда их рук дело? Но зачем им это? Они хотели взять в невесты Каро, но этот гад заупрямился и Каорин еще долго была не в себе. Что-то назревает и мне это совершенно не нравилось, как и те взгляды Моргхара на меня.

И почему я об этом вспомнила именно сейчас?

А потом пришёл корабль с юга — раньше срока, под рваными парусами, с командой, которая выглядела так, будто видела что‑то, чего не должна была видеть. Капитан поднялся к Горану, принёс не товары, а слова. И эти слова были тяжёлыми.

Родственники покойной матери Айлы — те самые, что жили на Южных островах, — просили встречи. Они слышали о том, что происходит на севере, и хотели забрать девочку себе, раз уж Горан собирался от нее отказаться.

Я узнала об этом случайно — услышала обрывок разговора у дверей. И когда Горан вышел из зала, его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось то самое, уже знакомое мне напряжение: он складывал кусочки головоломки, и картина получалась всё мрачнее.

В тот вечер я стояла у окна своей комнаты и смотрела на тёмное море. Волны бились о скалы, ветер гнал по небу рваные облака. Где‑то там, за горизонтом, шевелилась угроза, пока ещё тихая, почти незаметная. Но она была. И она приближалась.

А я не знала, чего от нее ожидать.

Солнце едва поднялось над зубцами крепости, когда я постучала в кабинет Горана. В руках я сжимала листы с расчётами — аккуратные столбцы цифр, выведенные моим неровным, но старательным почерком. За ночь я трижды перепроверила каждую строчку: зерно, смола, стрелы, ткань, лекарства…

Даже лошади были учтены, как он и велел.

Вчера за ужином присутствовали и те, кого прислал род покойной матери Айлы, судя по их кислым лицам, увиденное им не понравилось.

Горан сидел за столом, будто и не уходил отсюда с прошлой ночи. Перед ним лежала карта Севера, исчерченная тонкими линиями, а рядом — кучка камешков, обозначавших гарнизоны. Он кивнул на стул напротив, не поднимая глаз.

Я положила листы перед ним. Он молча развернул их, пробежал взглядом по строчкам, задержался на каких‑то цифрах, потом снова скользнул глазами ниже. Ни похвалы, ни упрёка — только сосредоточенность.

— Ты знаешь, что делают умные люди, когда чувствуют приближение бури? — спросил он вдруг, не отрываясь от бумаг.

От неожиданности я ляпнула первое, что пришло в голову.

— Закрывают окна?

Уголок его губ едва заметно дрогнул — не улыбка, а скорее тень усмешки.

— Ты права и неправа одновременно.

Он отложил свиток и наконец, посмотрел на меня прямо. В его взгляде не было ни теплоты, ни строгости — только холодная ясность человека, который привык просчитывать ходы наперёд.

— Через несколько дней мы отправляемся к горцам, — сказал он спокойно, будто речь шла о рядовой вылазке, а не о дипломатической поездке, где решаются судьбы земель. — Ты поедешь со мной. У тебя незамутнённый взгляд, и я хочу, чтобы потом ты рассказала мне, к каким выводам придёшь.

У меня внутри всё замерло. Не от страха перед дорогой, не от предвкушения приключений. От того, что он снова ставил меня туда, где решались взрослые вопросы, и ребенку там не было место. А если и было, то только место для будущего наследника. Я начала тоже замечать то, что другие заметили давно.

— Хорошо, — проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— И Нантгир тоже поедет, — добавил Горан, снова склоняясь над картой. — Наследник должен видеть, как ведутся переговоры.

Вот тут внутри шевельнулось что‑то колючее. Не ревность, не обида — скорее понимание: зачем же тогда я там нужна? Теперь эта поездка станет ещё и полем для нашей вечной борьбы. И мне придётся идти по краю, не становясь ни щитом, ни мишенью.

***

Дорога к горам оказалась совсем не такой, какой я её себе представляла. Я думала, что Север — это бесконечные серые скалы и холодный ветер, бьющий в лицо. Но здесь, в предгорьях, между каменными уступами цеплялись за жизнь тонкие сосны, их изогнутые стволы напоминали стариков, согнутых под тяжестью лет. По обочинам торчали жёсткие облезлые кусты, похожие на седые пряди, а в расщелинах прятались островки мха, изумрудно‑яркие на фоне серого камня и снега.

Мы ехали вереницей: впереди колонны — Горан, за ним — Нантгир, потом я. При чем, для меня не делали исключения, я ехала верхом. Чувствую, к концу пути я буду без нижней части тела. А следом — замыкающие. Нантгир изо всех сил старался держаться рядом с отцом, задавал вопросы, пытался выглядеть взрослым и нужным.

— А если горцы откажутся говорить? — бросил он, чуть наклоняясь вперёд, чтобы Горан точно его услышал.

— Значит, будем говорить до тех пор, пока не согласятся, — коротко ответил Горан, не сводя глаз с дороги.

— А если они нападут?

— Тогда будем защищаться.

Каждый такой ответ, сухой и точный, как удар меча, заставлял Нантгира сжимать поводья чуть крепче. Он хотел услышать похвалу, увидеть одобрение, почувствовать себя равным. Но Горан не давал ему этого. Он просто принимал его присутствие как часть своего отряда — не больше и не меньше.

А я ехала чуть позади, впитывая каждый миг. Ветер трепал волосы, пахло хвоей и влажной землёй, весна уже вступила в свои права, а впереди, там, где небо казалось ближе, высились горы — тёмные, неприступные, будто вырезанные из самой тьмы.

Нантгир то и дело бросал на меня косые взгляды. Его бесило, что я вообще здесь. Что отец взял меня, девчонку, на такие переговоры. Ладно бы Малива или Каорин — их присутствие он ещё мог себе объяснить. Но я…

Для него моё присутствие было как заноза, которую нельзя вытащить, но которая постоянно колет и мешает.

Крепость горцев стояла на узком перешейке между двумя утёсами. Каменные стены, чёрные от времени и копоти, нависали над дорогой, словно готовые обрушиться в любой момент. Ворота были приоткрыты ровно настолько, чтобы пропустить отряд, не показывая слабости.