Стражники у ворот почтительно поклонились Горану. Один из них положил ладонь на резную накладку, будто не просто отпирая путь, а подтверждая право на вход. Тяжёлые створки медленно распахнулись, скрипнув петлями, и в этот звук будто вплелся весь шум города — но тут же остался позади, отрезанный стеной.

Мы въехали во внутренний двор, и я остановилась, оглядываясь. Здесь было тихо, прохладно, спокойно. В центре двора журчал фонтан, по стенам вился плющ, а в глиняных горшках цвели яркие цветы. Пол был вымощен плоскими камнями, нагретыми за день, но уже отдававшими тепло не жаром, а мягкой, уютной лаской.

Это место было крепостью, но совсем другой — не той, что защищала от ветра и врагов, а той, что хранила покой и тень. И впервые за долгое время я почувствовала, как напряжение, стягивавшее плечи все эти дни, чуть ослабло.

Навстречу нам вышла женщина. И я поняла, что значит быть королевой. Она была чуть старше Горана, но в её осанке не было ни тяжести лет, ни усталости — только уверенность человека, который привык, что мир прислушивается к его словам.

Её смуглая кожа казалась тёплой даже в прохладной тени двора, будто впитала в себя солнце всех этих земель. Длинные волосы цвета пепла свободно лежали тяжёлыми волнами, лишь с одной стороны забранные в тонкую косу с вплетённой в неё серебряной нитью — не для украшения, а как знак положения. Янтарные глаза — такие же, как у меня, — смотрели внимательно, цепко, без лишней суеты, будто она считывала не только черты лица, но и то, что прячется за ними.

На ней было платье из легкой ткани глубокого синего оттенка, подчёркнутое широким поясом из тиснёной кожи с серебряными накладками. Поверх накинут лёгкий кафтан с длинными рукавами, расшитый по краям тонкой серебряной нитью — не кричащей, но заметной, когда ткань ловила свет. На шее висело простое, но изящное украшение: янтарная подвеска на тонкой цепочке, будто отголосок её имени.

Она остановилась в нескольких шагах от нас, чуть склонила голову, приветствуя Горана не поклоном, а именно этим сдержанным наклоном — как равная - равному. А потом снова перевела взгляд на меня.

— Добро пожаловать в дом Онне, — сказала она спокойно, и голос её звучал так, словно эти стены сами придавали ему уверенности. — Вы, должно быть, устали с дороги.

Я кивнула, не сразу найдя слова. В её взгляде было что‑то такое, от чего хотелось одновременно и выпрямиться, принимая вызов и спрятаться, потому что ее удар тебя размажет. Она смотрела на меня так, будто пыталась разглядеть в моём лице что‑то знакомое — может быть, тень матери Айлы, а может быть, просто ту самую упрямую жилку, которая живёт в каждом из рода Онне.

Мейда чуть улыбнулась — не широко, а едва заметно, одними уголками губ, — и повела нас дальше, в прохладные комнаты, где пахло сушёными травами и старым деревом. Я шла за ней и чувствовала, как этот дом будто осторожно принимает меня: не сразу, не с распахнутыми объятиями, а так, как принимает крепость нового человека — внимательно, настороженно, но без враждебности.

Я шла за ней и думала о том, что, возможно, впервые в жизни оказалась там, где мне действительно стоило быть. Не потому, что меня привели, а потому, что я сама этого хотела.

И пусть впереди ещё было столько всего непонятного, столько вопросов, на которые не было ответов — сейчас я могла просто стоять здесь и чувствовать, как мир становится чуть ближе, чуть роднее, чуть понятнее.

Для меня это было первое настоящее столкновение с материнской частью семьи. Люди, которых я никогда не видела, знали мать Айлы. Они помнили её совсем другой — не женой Горана, а молодой девушкой, которая когда-то жила здесь.

Мы миновали просторный внутренний двор с фонтаном — его чаша была выложена мозаикой из крошечных плиток: бирюзовых, изумрудных, тёмно‑синих и золотых, прямо как в Рабатте, где и исчезло мое тело. Вообще, Южные Острова напоминали мне Марокко. Климат, язык, одежда и даже здания, все было похожим и в то же время совершенно другим.

Вода фонтана стекала по камню с мягким, убаюкивающим звуком, и в этом шуме тонули все уличные крики. По периметру двора тянулись галереи с тонкими резными колоннами; тени от их узоров ложились на пол причудливыми кружевами. Вдоль стен стояли глиняные вазы с карликовыми лимонами и бугенвиллиями — их запах смешивался с запахом нагретого камня и сушёных трав, и от этого воздуха кружилась голова, но уже не от усталости, а от какой‑то странной, тёплой ясности.

Мейда провела нас через арочный проход в прохладную комнату, похожую на террасу, но с арочными окнами закрытыми узорчатой деревянной решеткой. Здесь стены были не голым камнем, как в Львином Берегу, а покрыты тонкой штукатуркой тёплого песочного оттенка. На полу лежали ковры с густым ворсом, приглушавшие шаги, а на низких резных столиках стояли медные чаши и кувшины, отполированные до мягкого блеска. В одном углу виднелся невысокий диван, укрытый тканями с орнаментом, а рядом — низкий столик, уставленный чашками и маленькой серебряной сахарницей.

— Присядь, — сказала Мейда, указывая на диван. — Сейчас принесут чай. После долгой дороги он нужен больше, чем еда, не правда ли, господин Горан.

Она обращалась к нему учтиво, но не давала забывать на чьей территории он находится. Воистину уникальная женщина! Всего лишь одним взглядом дать понять кто здесь хозяйка. Наверное поэтому Горан и называл ее старой ведьмо.

Я опустилась на цветастые подушки, от обилия ярких цветов рябило в глазах. Горан сел не туда, куда ему предложила Мейда, он сел лицом к двери, будто ему было привычнее держать пространство под наблюдением. Нантгир замер чуть позади, насторожённый, как хищник в незнакомом месте, хотя бывал здесь, и не раз, если судить по рассказам Горана. Он явно побаивался свою бабушку. Наверное причина была в ее ауре, той самой первобытной властности, которую она источала.

Служанка принесла поднос: маленький чайник, чашки без ручек, блюдо с тонкими лепёшками и мисочку с финиками, инжирами и персиками. Я даже не представляла, насколько я соскучилась по таким земным радостям, как обычные фрукты. Мейда сама разлила чай — сначала чуть плеснула в чашку и вылила обратно в чайник, потом наполнила чашки до середины и раздала нам.

— Пей медленно, — сказала она, протягивая мне чашку. — Этот чай, не смотря на то,что горяч, поможет утолить жажду.

Я обхватила чашку ладонями, чувствуя, как жар пробирается сквозь кожу, а потом по языку распростаняется свежесть. Пахло мятой и чем‑то ещё, пряным и родным, будто этот запах был мне знаком с самого детства, хотя я точно знала, что никогда раньше его не встречала.

Мейда села напротив Горана, чуть наклонив голову, и теперь её янтарные глаза смотрели пристально на всех нас.

— Ты похожа на неё, — тихо сказала она, не сводя с меня взгляда. — Не только глазами. У тебя её манера чуть хмуриться, когда ты стараешься казаться спокойной. И эта привычка сжимать пальцы, когда не знаешь, куда их деть.

Мейда улыбнулась ласковой улыбкой, а я невольно опустила взгляд на свои руки и поняла, что и правда стискиваю их. Расцепила, стараясь дышать ровнее.

— Я её не помню, — призналась я.

Мейда кивнула, будто это было именно то, что она хотела услышать.

— Ты и не должна дитя. Если позволишь мне рассказать тебе о Йорин, — мягко сказала она. — Я буду рада, показать ее. Не ту, о которой говорят в хрониках. А ту, которая бегала по этим дворам, смеялась над глупыми шутками, прятала в складках платья финики и сердилась, если кто‑то пытался её учить, как должна вести себя достойная девушка рода Онне.

На этих словах у меня внутри что‑то дрогнуло. Я подняла глаза, не то, чтобы я так горела тем, чтобы узнать о матери Айлы, нет, мне нужно было достойно сыграть роль девочки, которая мечтает узнать о покойной матери побольше. Видимо мой взгляд истолковали правильно. Как же хорошо, что я люблю мультфильм «Шрек», потому что кот из этого мультфильма знает, как расположить к себе людей.