Потом грянул гром.

Снова барабаны, как те, что я уже слышала. Это дозорные возвещали о прибытии гонца.

Его привели во двор, и все, кто был свободен, собрались вокруг. Он был уставшим, в дорожной пыли, с перевязанной рукой, но голос его звучал твёрдо. Мне нравилось, что здесь не дожидались правителя, чтобы узнать новости. Гонец не бежал сразу к Нантгиру или кому-то еще. Он стоял пярмо во дворе.

— Собу удержали. Скифов отбросили до самых границ равнин. Владетель жив. Большая часть войска тоже. — Толпа выдохнула, и по двору прокатился гул облегчения и радости. Но гонец поднял руку, и шум стих. — Победа далась нелегко. Владетель Великих гор пал в этом бою. Много погибших по обе стороны перевала. Много раненых. Половина караванов уничтожена. Торговля почти остановилась. Осенью цены вырастут, едва ли не в трое.

Радость осела, как пыль после ветра. Я сразу подумала о запасах. В голове сами собой начали складываться цифры, планы, варианты, но я поняла одну простую истину. Без Горана ни один мой план не реализовать.

— Вот же, гадство! — Выругалась я тихо, но взгляд сам собой нашел мою головную боль.

Нантгир стоял чуть в стороне, и в его глазах было другое. Он не думал о запасах и людях. Он думал о том, что отец скоро вернётся. Что скоро всё встанет на свои места — и он, наконец, займёт то место, которое считал своим по праву.

Народ потихоньку расходился по свои делам, лето не будет ждать, когда мы решим свои проблемы, у него свое время и нам нельзя его упускать.

После собрания мы с Каорин и Маливой остались во дворе, продолжая обсуждать то, что волновало нас больше всего: шерсть, лекарства, зерно. Мы говорили тихо, но уверенно, как люди, которые знают, о чём говорят. Нантгир видел нас издалека. Он не подошёл. Не вмешался. Просто стоял и смотрел, будто пытался понять, как это — быть частью чего‑то, где тебя не ждут. И мне не было его жаль в тот момент. Я не хотела перетягивать одеяло на себя, но я это сделаю при первой же возможности. Я смотрела на него и видела мальчишку, который не умел думать наперёд, не умел плести сети интриг, не умел ждать. Он хотел действовать. Прямо. Грубо. И именно поэтому он становился всё более опасным.

Позже спускалась по широкой винтовой лестнице одной из башен, в той, где хранились драгоценные запасы нардового масла, ладана и других редких и дорогих ингредиентов. В руках у меня был тяжёлый гроссбух — страницы шуршали, углы цеплялись за складки летнего платья. Лестница была узкой, камни стёртыми, перила — холодными и шершавыми. Я поднималась медленно, думая о цифрах, о планах, и о том, что нам нужно успеть сделать до осени.

Навстречу поднимался Нантгир. Он остановился, сделал шаг в сторону, пропуская меня. Мы разошлись молча. Он даже чуть наклонил голову, будто показывая, что проявляет уважение и не хочет конфликта. Я прошла мимо, чувствуя, как воздух между нами становится густым и неприятно липким.

И когда я уже оказалась ниже него на пару ступеней, занеся ногу для следующей, он резко толкнул меня двумя руками в спину.

Не сильно. Но ровно настолько, чтобы я потеряла равновесие.

Нога соскользнула, процарапав щиколотку. Мир на секунду стал слишком быстрым. Ступени мелькнули перед глазами, книга вырвалась из рук и полетела вниз, страницы разлетались, как испуганные птицы. Я не успела закричать. Тело сработало само — старый рефлекс, выученный в другой жизни, в другом мире, где я училась не падать. Я успела развернуться боком, схватиться за перила, удариться плечом и левым боком, пролететь несколько ступенек, но не упасть, расшибившись насмерть.

Книга рассыпалась по всей лестнице. Шум услышали, наверное, в половине крепости.

Нантгир замер. Всего на секунду, но этой секунды хватило, чтобы я увидела на его лице то, чего раньше не замечала: растерянность. Он рассчитывал на другое? Не ожидал, что я выживу после такого падения? Или что? Он хотел, чтобы я просто упала? Чтобы это выглядело как несчастный случай. Чтобы никто ничего не заподозрил?

Но я не упала, мать его за ногу! И я очень надеялась, что в этот момент он понял: Айла уже не та больная девочка, которая едва держалась на ногах. Она изменилась.

Я подняла глаза. И в этот взгляд я вложила многое: презрение, предупреждение, что за каждое действие он мне ответит и дикую ярость.

Он смотрел сверху, и в его взгляде было что‑то новое — не злость, а… азарт? В его расширенных зрачках читался один и тот же немой вопрос « Почему всегда ты?». Как будто он видел во мне равного противника. И мы оба знали правду, даже если никто другой её не видел. Какую игру затеял на это раз мелкий засранец? Неужели игру на выживание?

Люди сбежались быстро. Кто‑то кричал: «Что случилось?», кто‑то тянул руки, чтобы помочь, кто‑то подбирал страницы книги. Нантгир ответил первым, абсолютно спокойно:

— Она оступилась. Я все видел.

И ведь формально никто не мог доказать обратное. Лестница скользская, книга тяжёлая, камень стёртый. Как же легко обставить несчастный случай в этом мире.

Меня усадили на ступени. Плечо болело, локоть под платьем был содран и рукав напитался кровью, пальцы дрожали, со лба тоже капала кровь. И когда я успела расшибить голову?

Но самое странное было не в боли, а в том, как спокойно и логично все вокруг пытались всё объяснить. Как будто падение с лестницы — это обычное дело, которое случается каждый день.

Я вновь подняла глаза. Нантгир стоял наверху, чуть в стороне, будто не хотел подходить ближе. Наши взгляды встретились. Он не отпрянул и не испугался, а наоборот его губы тронула мягкая, почти извиняющаяся улыбка, с какой давние знакомые признают мелкую оплошность. Он облокотился на перила и просто смотрел. В его глазах, абсолютно чистых и равнодушных не было ни капли раскаяния — лишь лёгкое разочарование игрока, чья ставка только что не сыграла. Он посмотрел прямо мне в глаза, оттолкнулся от перил и пожал плечами, словно безмолвно произнося « Ну не в этот раз ».

Вот же ублюдок! Все таки игра!

Поздно вечером я сидела в своей комнате и перебирала рассыпавшиеся записи. Страницы были помяты, чернила смазались, но я всё равно пыталась привести их в порядок словно это были мои мысли. Как будто, если я верну цифры на место, мир тоже встанет на свои места.

Стук прервал мои размышления, и в комнату вошла Каорин. Она остановилась на пороге, потом подошла ближе и заметила синяки на лице, рану уже обработанную лекарем, ссадину на локте.

— Айла, я сейчас задам тебе вопрос и хочу получить на него ответ. Ты действительно сама упала? — спросила она тихо не отрывая от меня своих удивительных глаз.

Я посмотрела на неё. В её глазах не было недоверия, не было желания обвинить меня во лжи. Просто вопрос человека, который хочет знать правду.

Долгая пауза повисла между нами. Я сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и, наконец, сказала:

— Нет Каро.

И впервые рассказала ей всё. Про то, как он столкнул меня со стены ещё той осенью. Про недавнюю драку. Про угрозы. Про то, что Нантгир убеждён: пока я жива, он не станет наследником. Слова лились из меня, как вода из треснувшего кувшина — неудержимо, беспорядочно, но искренне. Мне так хотелось хоть с кем-то поделиться напряжением скопившимся внутри.

Каорин долго молчала. Она не кричала, не злилась, не пыталась меня утешить пустыми словами. Просто слушала. А потом произнесла фразу, которая, я знала, станет важной для всей нашей истории:

— Тогда больше никогда не оставайся с ним наедине. В глазах отца, вы оба равны. Каждый по-своему и он не будет выбирать кто прав, а кто виноват. Нантгир нужен ему, равно как и ты. Не знаю, что задумал отец, но все это мне напоминает забаву мужчин, когда в кувшин сажают двух скорпионов и смотрят, кто первый сожрет второго.

Ее слова мне совершенно не понравились, но она была права. Именно так все и выглядело со стороны. И я прекрасно понимала, что если кто-то из нас убьет друг друга, ничего ему за это не будет. Нантгир перестал меня боятся, и мне следовало это исправлять, пока не поздно.