Лихорадка, слабость, рвота, тяжелый кашель и одышка не давали ей покоя. Мамин врач помог нам отвезти ее в столичную больницу.

И я, чтобы не вызывать подозрений кучей золота, взяла кредит в банке. Пусть мы переплатим, но, по крайней мере, никто не придерется, откуда у бедной семьи вдруг взялась куча денег.

Я каждый месяц наведывалась к бабушке и приносила по медной монетке сестре милосердия, чтобы та хоть чуточку лучше заботилась о ней. Я надеялась, что мама поправится настолько, что мы сможем забрать бабушку домой.

Теперь, глядя на ее страдания, я больше не желала ей тихой смерти во сне, а лелеяла надежду, что все у нас образуется.

Хотя какой-то частью понимала — бабушке точно лучше не станет. Она почти не вставала, ходила под себя, язвы и чесоточные ходы не заживали, она кашляла кровью. В ней трудно было узнать ту бабушку, которую я помнила. Мне все казалось, что ее кто-то подменил.

Вокруг нее, в богадельне, уходили каждый день, а она продолжала жить — непонятно какими силами. Глаза ее блестели и всегда цепко следили за моим ртом, когда я что-то рассказывала. Она оглохла, но прекрасно читала по губам.

Я не понимала, откуда в ней столько скрытой силы. Однажды я все-таки рассказала, что происходит в нашей жизни — про ворона и про деньги.

— Проделки фэйри, — прошамкала она. — Наш лес необычный, Амелия. Будь осторожна. Они любят играть с людьми. Помогают, а потом забирают. И не жизнь забирают, а… душу. Или так помогут, что потом и не рада будешь. — Она посмотрела мне в глаза. — Но что я болтаю… Твоя мама тебе больше расскажет. Если захочет, конечно.

— Мама? Знает о фэйри? — Я наклонилась к ней, пересиливая желание зажать нос. Запах от мазей на язвы стоял такой мерзкий, что слезились глаза.

— Знает-знает. Я точно тебе говорю. — Бабушкины глаза прищурились. — Она когда с тобой на сносях была, пошла, балда, в лес прогуляться за ягодками. Говорила я ей: не ходи, Линда, тем более одна, без мужа. А она храбрилась…

Бабушка закашлялась, затряслась. Я помогла ей приподняться и дала глоток лекарства. Трясущимися, морщинистыми руками с тонкой, словно пергамент, кожей бабушка схватила меня за пальцы. Я замерла в предвкушении продолжения.

— И что потом?

— А что? Она едва добрела до дома, кровь по ногам, вся бледная, словно мел. Думали, помрет, и тебя не родит.

— И? — я напряглась, ожидая услышать семейную тайну. Тайну, связанную с фэйри, которые по слухам живут за завесой этого мира, тайну, которая возможно, объяснила бы нынешние странные события.

— Родила с божьей помощью, — вздохнула бабушка. После того как откашлялась, говорить ей стало полегче. — Выжила и расцвела краше прежнего. Болезнь ее настигла только после Рози. И то, думаю, потому что упала тогда в реку весной по глупости.

— Ну хватит, не ругай маму, — пробурчала я, приуныв. Тоже мне тайная история. Тут фэйри и не пахнет. Вот так и рождаются слухи… — Лед тонкий был, вот она и провалилась.

— А нечего было ходить там! Ишь путь она срезала! — глаза бабушки сердито блеснули.

Я вздохнула. Вот такой она всегда была. Суровая к маме, но в нас души не чаяла.

— Она в лучшей больнице сейчас лежит, — сказала я, улыбнувшись.

— Хорошо-хорошо, — кивнула бабушка. — Ты, дитя, отмеченная фэйри. В тебе есть что-то… Твой золотой блеск в глазах, иногда появляющийся. Что-то случилось с Линдой в том лесу, о чем она говорить не хочет. Только сыну моему сказала, как ты родилась. Он тогда помрачнел весь, ходил два дня по лесу. Уж чего искал, не сказал. Но я-то знаю: фэйри те еще плуты и проказники.

Легкая, чуть мечтательная улыбка коснулась ее губ.

— Они и не со зла, может, людям плохо делают, природа у них иная.

Я попрощалась с бабушкой и, идя медленно домой, думала: может, она и не придумывает сказки на ровном месте?

Дома я долго крутилась у зеркала, но никак не могла поймать тот блеск в своих голубых глазах. Глаза как глаза. Я никогда этого блеска у себя не видела, только другие иногда замечали.

Я распахнула окно. Ворон ждал меня на яблоне. Сидел, нахохлившись, и смотрел своими черными глазами.

— Ты дух леса? — спросила я шепотом. — Или просто птица?

Он каркнул, как обычный ворон, и принялся чистить клювом лапы. Безнадежно. Но я обязательно поймаю его на «неправильности». Я терпеливая.

Глава 9. Золотой пеньюар

Осень сменилась зимой. Я подкармливала ворона перловкой и хлебными крошками. Он совсем обнаглел — залетал в дом, садился на стул и грелся. Рози сначала боялась, потом привыкла и дала ему имя — Черныш.

Она даже стала таскать его на руках. Я была в ужасе, а ворон истошно каркал, вырывался, царапался и вылетал, но все равно возвращался. Потом он приловчился: как только Рози подбегала к нему, он взлетал и с карканьем носился по дому, дразня ее и раздражая всех остальных.

Кэтти гоняла его тряпкой, Рози хохотала. Кевин зажимал уши и качал головой, укоризненно глядя на Рози. Только мы с ним знали о том запасе золота, к которому он нас привел и которое до сих пор кормило нас и держало на плаву.

Ростовщик, которому я исправно платила, все упрекал меня в воровстве и грозился натравить полицию, но не делал этого — разумеется, никаких доказательств у него не было. А мы с Кевином честно и исправно работали.

И можно сказать, жизнь налаживалась.

А вот весна вместе с пышным цветением нашей яблони принесла плохие вести. Маме лучше не становилось, несмотря на все лечение. Врачи говорили: из нее будто кто-то выпивает жизнь. А мы с Кевином думали, что они просто обманули нас с самого начала и тащили деньги, пока они у нас были.

Маму привезли обратно. Она была так слаба, что не могла сама встать. Мы с Кевином дотащили ее до кровати, девочки испугались ее вида и убежали к себе. Кевин не выдержал тоже и, пробурчав, что ему надо учить уроки, ушел.

Я осталась с ней одна. С моей некогда красивой и улыбчивой мамой, которая теперь превратилась в живую мумию: пожелтевшая кожа, впавшие щеки, выпуклая грудная клетка, пальцы, похожие на барабанные палочки, тяжелая одышка. Она смотрела на меня печально и молчала.

— Мам, мне бабушка сказала, что ты едва не умерла при родах, — произнесла я, вспомнив рассказ про лес.

Мама кивнула.

— Ты никогда не рассказывала.

— Да… дочка… — слова давались ей тяжело. Ее грудь высоко вздымалась. — Теперь я могу… сказать…

Она опустила голову и положила исхудавшую руку на живот.

— Я думала… что жду одного… дитя. И врач не заметил… — Она помотала головой. — В тот день… схватки… застали в лесу… Родилась мертвая девочка… Я думала… там же и останусь… Потеряла сознание… но помню музыку… очень красивую…

Она опять замолчала и какое-то время просто дышала, глядя перед собой.

— Очнулась… ребенка нет… Утащила лиса… так я подумала. А потом снова схватки… И в животе движение… Я добрела до дома… И на свет появилась ты.

Она подняла на меня голову, потянулась рукой и коснулась моего плеча.

— Ты… мое чудо, Амелия.

— Бабушка говорила что-то про фэйри, — пробормотала я.

— Бабушка… — мама улыбнулась. — Она не рассказывала… как девочкой гуляла с симпатичным мальчиком… в лесу? И он сказал… что наделил… ее даром.

— Даром? Каким еще? — совершенно удивилась я.

— Он обещал… что она доживет до ста лет… Я всегда думала… это сказки… — мама слабо рассмеялась. — Но, глядя на бабушку… начинаю верить…

Я опешила. Рассказ с ребенком все еще не казался мне достаточно странным. Бывает, двойню за одного ребенка принимают. Это ничего не доказывает. А вот бабушкина история вызывает много вопросов. И молчала ведь!

— Я прилягу, если… не возражаешь… — попросила мама.

Я помогла ей улечься. Рассказала, как у нас дела, стараясь казаться веселой и беззаботной. А у самой болело сердце и щипало глаза от сдерживаемых слез.

А потом я вышла в сад и плакала там под цветущей яблоней, пока не заложило нос, а день не начал клониться к закату. Ворон, заметив меня, слетел с ветки и ходил рядом, будто пытался утешить. И я была ему очень благодарна.