— Станцуй для меня, — ласково попросил он.

Конечно, конечно я станцую для него! Все что угодно сделаю, стоит ему попросить, стоит посмотреть или только намекнуть.

Я отошла от стола и повиновалась собственному телу и ритмам мелодии, струящейся через каждую мою клеточку. Я кружилась — тело двигалось само, будто я всю жизнь только и делала, что танцевала. Я не знала этих движений, не учила их, но они рождались где-то в глубине меня, из того самого тепла, что разливалось по животу, поднималось к груди, к горлу, переливалась к кончикам пальцев.

Музыка струилась сквозь меня. Каждая нота отзывалась в мышцах, в голове, в сердце. Я чувствовала, как платье обвивает ноги, ткань скользит по коже, волосы рассыпаются по плечам и спине.

Я видела каждую искру в свечах, каждую тень на стенах, каждое движение мертвых музыкантов. Но они не пугали. Они были частью этого сна, этой сказки, этого невероятного, невозможного вечера.

Я кружилась. То медленнее, то быстрее, повинуясь ритму, который пульсировал в висках, в запястьях, в кончиках пальцев ног, едва касающихся пола. И смеялась, не понимая, почему вообще боялась тут чего-то — ведь это самый лучший день в моей жизни!

Я даже не заметила, когда Талрон подошел — просто вдруг его руки обвили мою талию, обжигающе крепкие, властные. Его ладони скользнули по пояснице, прижимая меня к нему, и мое тело трепетало от восторга.

— Ты даже не представляешь, — прошептал он мне в самое ухо, и его голос вибрировал где-то глубоко внутри меня, — как долго я этого ждал.

Я запрокинула голову, глядя ему в глаза. Зеленые, с черными вертикальными зрачками — они горели, светились изнутри. И я хотела смотреть в них вечно.

Мы закружились теперь в танце вместе. Я была так счастлива и не могла сдерживать смеха — да и зачем?

— Ты моя, Амелия, — то и дело произносил Талрон.

— Твоя, — соглашалась я с веселым смехом, не понимая, почему он повторяет очевидные вещи.

— Что ты сделаешь для меня? — шептал он.

— Все, что попросишь, — клялась я.

А его горячие руки блуждали по моему телу, и я плавилась от его прикосновений. Мы танцевали и танцевали, музыка струилась, пробирая до костей, а я все смеялась и двигалась так, чтобы он чувствовал меня, мои изгибы, касалась так, чтобы на его лице тоже светилась улыбка.

Если он доволен — то и я счастлива!

У меня уже болели мышцы на ногах, кажется, я натерла пятки, но я не останавливалась, ведь Он не приказал. Ему нравится смотреть, нравится касаться меня в танце, значит, я должна терпеть. И я была счастлива, что полезна ему.

Мое дыхание сбивалось, голова кружилась, но я танцевала, смеялась и всячески старалась угодить Талрону: поглаживала его плечи, грудь, то и дело норовила дотронуться губами до его шеи, слушая его хриплые довольные стоны в ответ.

В глазах начинало темнеть, ноги уже сильно болели, а я думала о том, что должна держаться, должна сделать его таким же счастливым, какой счастливой была я, несмотря на все эти досадные мелочи вроде капризов тела.

— Остановись, Амелия, — приказал вдруг он низким голосом.

Я повиновалась. Но если бы не его руки, я упала бы без сил на пол. С удивлением я отметила, что в окна вместо луны брезжил рассвет.

— Сними с себя платье, Амелия, — приказал он.

Глава 14. Прости пожалуйста

— Сними с себя платье, Амелия, — приказал Талрон.

И я, как обрела равновесие, скинула платье, не задумываясь. Оно легко скользнуло по плечам и спине и упало на пол.

— Разуйся, — продолжил он, бегая по моему телу жадным, горящим взглядом.

Я с облегчением скинула обувь, которая натерла мне пятки и пальцы. И вот я стояла перед Талроном голая и совсем не чувствовала стыда. Только легкий холодок от воздуха и жар его взгляда, который ощущался почти физически.

— Красивая и живая, — выдохнул он. — Ты даже прекраснее, чем я представлял.

Он не спешил. Медленно обошёл меня кругом, и я чувствовала кожей каждое его движение, каждый взгляд, каждую остановку. Когда Талрон оказался за спиной, он откинул мои волосы на плечо, его пальцы коснулись моего позвоночника — провели от шеи до самого копчика, мягко касаясь. По телу бежали мурашки, меня мелко трясло.

— Ты дрожишь, — прошептал он у самого уха, снова встав сзади. — Почему?

— Я... не знаю, — выдохнула я, млея от каждого его слова.

— Хороший ответ. — Губы коснулись мочки уха. — Честный.

Он снова оказался передо мной. Взял моё лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. Зелёные, с чёрными вертикальными зрачками, они горели жадным огнём, от которого у меня подкашивались колени.

— Кому ты принадлежишь, Амелия?

— Тебе, — ответила я, не задумываясь. Как было приятно, что он смотрит так, прикасается, что хочет меня, смертную, ничтожную девчонку…

— Кто я для тебя? — продолжил опрос он. Странный, будто не знает. Он для меня все.

— Мой благодетель, — прошептала я, и перед глазами его лицо казалось сияющим, точно он был солнцем.

— А еще? — улыбнулся он, и я млела от этой чудесной, волшебной улыбки, ведь она была предназначена мне.

— Повелитель.

Его зрачки расширились ещё больше, почти затопив зелень.

— Даже так? Повтори еще раз.

— Мой повелитель, — с радостью повторила я.

Он улыбнулся — довольно, хищно, собственнически.

— Умница.

— Ляг на стол, — приказал он.

Я тут же повиновалась. Подошла к столу и легла на него спиной туда, где уже не стояло блюд. Холодный мрамор обжёг спину, но через мгновение я уже привыкла.

Талрон взял крупные янтарные ягоды, раздавил между пальцами, капая соком мне на грудь. Холодные капельки щекотали чувствительные места. А я трепетала от предвкушения, готовая на все, абсолютно на все, что бы он сейчас не придумал. Ведь все, что понравится ему, понравится и мне. Талрон наклонился и медленно, не спеша, слизнул сладкую жидкость, задевая губами сосок.

Я простонала, выгнулась.

— Как сладко, — сказал он, смакуя. — Куда приятнее, чем просто есть фрукты.

Он взял ещё ягоду, провёл ею по моему животу, оставляя сладкий липкий след. Потом по бедру. По внутренней стороне — медленно, дразняще. Я сжималась от каждого прикосновения, но не двигалась. Не смела. Только кусала в нетерпении губы и ожидала

Он слизывал сок, и каждый раз его губы оставляли на моей коже огненные метки.

— Как давно я не касался женского тела вот так… — бормотал он. — Как давно не наслаждался простыми радостями…

А потом Талрон повернул меня к себе, навис сверху, опираясь на руки по бокам от меня.

— Ты даже не представляешь, — прошептал он, глядя в глаза, — как трудно мне было ждать. Но я смирился, привык. Иногда только выбирался в мир людей, чтобы вспомнить, что такое смех, слезы, жизнь… Но мои несколько минут наблюдений оборачивались для смертных неприятными последствиями.

Он погладил мои губы большим пальцем, и я по наитию приоткрыла рот, обхватила подушечку его пальца, он довольно простонал.

— А пять лет назад я увидел тебя на площади. Юный смертный цветок, дрожащий от страха и жмущейся к стене. Единственная, кто не погрузилась в глубокий сон, — продолжил он, протолкнув свой палец глубже, и я лизнула его. Кадык Талрона дернулся, он облизнул свои губы.

— Ты подарок от судьбы и мое наказание. Пять долгих лет я думал о тебе, о том, как прикоснусь, как ты будешь двигаться подо мной. О том, как закричишь, когда я войду в тебя.

Каждое слово отдавалось пульсом внизу живота. Я хотела его. Боже, как я хотела его!

Он наклонился и поцеловал — жадно, глубоко, собственнически. Его язык ворвался в мой рот, и я застонала, выгибаясь навстречу. Его рука скользнула по бедру, сжала, потянула на себя.

— Моя смертная, — выдохнул он, отрываясь от губ. — Моя Амелия. Скажи это.

— Твоя, — всхлипнула я.

Он иногда рычал — довольно, по-звериному, впивался поцелуем в шею, в ключицу, в грудь. Я таяла, теряла себя, растворялась в нём. Его руки блуждали по моему телу, сжимали, гладили, изучали. Он был везде — горячий, нетерпеливый, но всё ещё сдерживающийся, всё ещё дразнящий.