— Я тоже это понимаю. Но если ты хочешь закончить отношения — скажи, что ты этого хочешь. Не говори мне, что делаешь это ради меня.

Я не мог.

Вот в чём была проблема.

Не хотел.

Даже мысль о том, что больше не буду приезжать сюда, не буду слышать её голос утром, не буду видеть, как она отбирает мой телефон за ужином или злится из-за какой-нибудь херни, делала всё решение бессмысленным.

Я хотел её рядом.

Поэтому и думал, что должен уйти.

Ева увидела это.

Конечно увидела.

— Ты хочешь со мной расстаться?

Я молчал.

— Ответь.

— Нет.

Одно слово.

Снова.

Как в тот вечер, когда рассказал ей часть правды.

Ева выдохнула.

— Тогда не расставайся.

Я почти разозлился.

На простоту.

— Блядь, Ева, это не так работает.

— А как? Ты исчезаешь из моей жизни, Самир сразу забывает мой адрес, Беляев воскресает и меня никогда не похищали?

Я резко посмотрел.

Имя Беляева ударило отдельно.

Она заметила.

Не спросила.

Продолжила:

— Это уже произошло. Я уже знаю, кто ты. Твоя семья. Самир уже знает меня. Если ты уйдёшь завтра, это не сотрёт ничего.

Это тоже было правдой.

Неприятной.

Но правдой.

— Я не прошу тебя сделать вид, что опасности нет. Я прошу не использовать её как повод снова решать мою жизнь.

Я отвернулся.

Сжал ладонь.

Хотел спорить.

Не получилось.

Потому что спорить было не с чем.

Ева

Тимур долго молчал.

Я видела, как он борется не со мной.

С собой.

И впервые не собиралась облегчать ему задачу.

Он должен был сам понять.

Не я убедить.

Не я пообещать, что мне не страшно.

Мне было страшно.

Иногда настолько, что я просыпалась от собственного дыхания.

Я боялась серых машин.

Незнакомых мужчин возле двери.

Закрытых помещений.

Даже запах табака теперь иногда мгновенно возвращал меня к машине, в которой меня увозили.

Но это не означало, что единственный способ избежать страха — выбросить из жизни человека, которого я…

Мысль остановилась.

Я замерла.

Вот оно.

Слово, которое всё это время обходила.

Не «нравится».

Не «хочу».

Не «важен».

Я люблю его.

Понимание пришло настолько просто, что на секунду стало почти смешно.

Конечно.

Именно поэтому я осталась после правды.

Поэтому ждала сообщений.

Поэтому его лицо на складе оказалось первым моментом, когда я действительно поверила, что выберусь.

Потому что люблю.

Я посмотрела на Тимура.

Он стоял у окна.

Плечи напряжены.

И в этот момент понял что-то своё.

Повернулся.

Лицо было злым.

Не на меня.

На всё.

— Я не умею это нормально делать.

— Что именно?

Он сделал несколько шагов ко мне.

— Бояться за кого-то так.

Я не успела ответить.

Тимур продолжил, и теперь слова словно уже невозможно было остановить.

— Я всю жизнь знаю, что делать, если угрожают мне. Если отцу. Северу. Людям рядом. Берёшь оружие, находишь человека, решаешь проблему. А с тобой так не работает.

Он подошёл совсем близко.

— Когда ты исчезла, я нихуя не мог сделать первые часы. Только смотреть камеры и ждать, пока кто-то найдёт след. Я думал, что сойду с ума.

У меня защипало глаза.

Тимур выругался себе под нос.

Потом сказал то, чего, кажется, сам не собирался говорить:

— Я, блядь, люблю тебя. Вот и вся проблема.

Тишина.

Он замер.

Я тоже.

Наверное, в другой ситуации рассмеялась бы над формулировкой.

Сейчас не могла.

Слова просто прошли сквозь всё.

Через страх.

Через боль.

Через последние дни.

И остались.

Тимур смотрел так, будто уже пожалел, что сказал именно сейчас.

Я положила ладонь ему на грудь.

Чувствовала сердце.

Быстрое.

— Это не проблема.

Он закрыл глаза.

Всего на секунду.

Я продолжила:

— Я тоже тебя люблю.

Вот теперь изменилось его лицо.

Сразу.

Не улыбка.

Не облегчение в чистом виде.

Что-то намного сильнее.