Он предложил забрать меня в половине седьмого.

Теперь даже спрашивал.

Потрясающий прогресс.

В машине я поняла, что он тоже нервничает.

Не так, как нормальные люди.

Тимур не перебирал пальцами, не говорил слишком много и не пытался заранее оправдаться.

Просто был серьёзнее обычного.

Поцеловал меня при встрече.

Задержал ладонь на талии.

Но даже это прикосновение сегодня не переросло во что-то большее.

Мы ехали к нему.

Я не спрашивала, о чём будем говорить.

Оба знали.

Когда приехали, Тимур сначала сделал кофе.

Потом почему-то открыл холодильник, несколько секунд смотрел внутрь и закрыл.

Я наблюдала со стороны.

— Ты сейчас пытаешься отложить разговор едой?

Он посмотрел.

— Возможно.

Я не стала улыбаться.

Тимур тоже.

Мы перешли в гостиную.

Я села на диван.

Он остался стоять у окна ещё несколько секунд, а потом всё-таки сел напротив.

Расстояние между нами сразу показалось неправильным.

Но, наверное, ему сейчас было нужно именно оно.

Тимур начал сам.

Без длинного вступления.

Он сказал, что рестораны, клубы и недвижимость — настоящие. Не прикрытие. Семья действительно зарабатывает на них огромные деньги, действительно развивает бизнес, действительно платит зарплаты сотням обычных людей.

Но есть и другая часть.

Деньги, происхождение которых невозможно объяснить налоговой.

Сделки, которые не проходят через договоры.

Люди, которым платят за давление.

Оружие.

Контрабанда.

Долги, которые никто не взыскивает через суд.

Я слушала молча.

Часть этого уже понимала.

Но существует огромная разница между догадкой и тем, когда любимый… нет.

Я остановила себя.

Не любимый пока.

Мужчина, с которым я встречаюсь, спокойно произносит вслух, что его семья живёт одновременно в двух законах.

Один для всех.

Второй — собственный.

Тимур не пытался сделать Рашида единственным виновником.

Это было важно.

Он сказал прямо: с восемнадцати-девятнадцати лет постепенно входил в дела. Сначала видел. Потом помогал. После университета получил намного больше ответственности.

Теперь принимает решения сам.

Не только по меню ресторанов и ремонту клубов.

Я чувствовала, как внутри становится тяжелее.

— Ты мог отказаться?

Он посмотрел на меня.

Ответил не сразу.

Мог.

Наверное.

Но не хотел.

Не тогда.

Это была его семья, его отец, его мир. Он вырос рядом с этими людьми и слишком долго воспринимал многие вещи как обычные.

Никакого «меня заставили».

Никакого «я ничего не знал».

Честность иногда ужасно неудобная вещь.

Я встала и прошла к окну.

За стеклом уже темнело.

Несколько минут назад мне казалось, что самое страшное — узнать какие-то конкретные преступления.

Оказалось, страшнее другое.

Понимать, что Тимур не считает всё своё прошлое ошибкой.

Какие-то части — да.

Но не всё.

Я повернулась.

— Оружие ты тоже перевозил?

Он кивнул.

Я почувствовала неприятный холод вдоль спины.

Не понадобились детали.

— Деньги?

Да.

— Людей запугивал?

Тимур коротко усмехнулся без веселья.

— Это ты уже видела.

Верно.

Я опустила взгляд на его руки.

Те самые руки, которыми он несколько дней назад держал меня на кухонной стойке.

Те самые пальцы, которые переплетались с моими в машине.

И те же руки разбивали чужое лицо.

Совместить это в голове всё ещё было сложно.

Но больше я хотя бы не пыталась делать вид, что одно существует отдельно от другого.

Тимур сам вернулся к вопросу, который оставил без ответа в клубе.

Убивал ли он.

Я подняла глаза.

Сердце сразу забилось быстрее.

Он сказал:

— Да.

Одно слово.

Никакой красивой упаковки.

Я ожидала его.

И всё равно несколько секунд ничего не могла произнести.

Тимур объяснил только главное.

Не истории.

Не количество.

Не подробности.

Случались ситуации, где стреляли в него и в его людей. Случались другие, намного грязнее. Он не собирается рассказывать мне, будто каждый раз спасал ребёнка из горящего здания и случайно нажимал на курок.

Иногда он сознательно принимал решение, после которого человек не вставал.

Я отвернулась.

Вот здесь стало тяжело по-настоящему.