Я молчала.

Вот это было честно.

Неприятно честно.

И именно поэтому я осталась.

— Я не прошу.

Тимур приблизился к столу, но не трогал меня.

— Я предупреждал, что у моей семьи есть другая сторона.

— Ты говорил очень общими словами.

— Потому что тебе не нужны подробности.

— Это опять ты решил?

Он сразу замолчал.

Попала.

По выражению лица поняла.

— Не переворачивай, — сказал он уже тише. — Я не пытаюсь сделать из тебя ребёнка. Я просто не вижу смысла рассказывать тебе, кого сегодня привезли, кто кому задолжал и кому я выбил зуб.

Последняя фраза прозвучала настолько буднично, что я невольно напряглась.

Тимур увидел.

— Вот поэтому.

— Поэтому что?

— Поэтому я не рассказываю.

Я покачала головой.

— Нет, Тимур. Ты не рассказываешь не потому, что мне будет неприятно. Ты не рассказываешь потому, что хочешь оставить рядом со мной только ту свою часть, которая тебе самому нравится больше.

На этот раз он действительно разозлился.

— Ты нихуя не знаешь, какая моя часть мне нравится.

— Конечно не знаю. Потому что ты её прячешь.

— Я не прячу. Ты сегодня сама всё увидела.

— Случайно.

Тишина ударила сильнее следующей реплики.

Тимур отвернулся.

Пару секунд стоял возле окна.

Я не стала торопить.

Потом он заговорил уже без прежней резкости:

— Если хочешь простого ответа — да. Иногда я бью людей. Иногда угрожаю. Иногда рядом со мной есть оружие. И я не всегда стою в стороне, пока это делают другие.

Вот.

Наконец.

Никаких «семейных сложностей».

Никаких красивых формулировок.

Я медленно вдохнула.

— Ты когда-нибудь стрелял в человека?

Он посмотрел.

Не ответил сразу.

Этого уже хватило.

Но всё-таки произнёс:

— Да.

Внутри стало холоднее.

Не потому, что вдруг выяснилось: Тимур опасный.

Это я знала с первой ночи.

Просто до сих пор опасность существовала где-то вокруг него.

Теперь впервые стала частью его собственных решений.

— Убивал?

Вот этот вопрос дался тяжелее.

Тимур долго смотрел на меня.

— Ева.

— Я спросила.

— Я слышал.

Он подошёл ближе.

— Я не хочу отвечать на это сейчас.

Я почувствовала раздражение.

Но странно — не злость.

Потому что впервые он сказал не «тебе не надо знать».

А «я не хочу отвечать».

Это было другое.

— Хорошо.

Он явно ожидал, что продолжу давить.

Не стала.

Тимур остановился передо мной.

— Ты боишься меня?

Я посмотрела в лицо.

Вот это было важнее половины вопросов.

Я подумала прежде, чем ответить.

— Сейчас — нет.

Он нахмурился.

— Что значит «сейчас»?

— То и значит. Я видела тебя со мной. Видела тебя с мамой. С Артуром. На работе. И сегодня увидела другим. Я не могу сделать вид, что это ничего не меняет.

— Я и не прошу.

— Хорошо.

Тимур несколько секунд молчал.

Потом взял мою руку.

Не тянул к себе.

Просто переплёл пальцы.

Я посмотрела на наши руки.

Костяшки у него всё ещё были красными после воды.

— Я не ударю тебя, — сказал он.

Я резко подняла глаза.

— Я знаю.

— Тогда почему ты так смотришь?

— Потому что речь не только обо мне.

Он нахмурился.

Я продолжила:

— Я хочу стать хирургом, Тимур. Я буду годами учиться вытаскивать людей после чужой злости, пуль, ножей, драк. Мне сложно спокойно относиться к тому, что человек, с которым я встречаюсь, сам может отправить кого-то на операционный стол.

Теперь уже он отпустил мою руку.

Не резко.

Просто отступил.

Вот это задело.

Я увидела.

— Значит, для тебя всё просто? Я плохой человек, потому что ударил того мудака?

— Я этого не сказала.

— Почти.

— Нет. Я сказала, что мне тяжело это принять.

Голос у меня тоже стал громче.

— Я не прошу тебя за один вечер превратиться в другого человека. Но ты не можешь ожидать, что я увижу кровь на твоих руках и скажу: «Ничего страшного, милый, пойдём ужинать».

Тимур выругался.

Прошёл к столу.

Снова повернулся.

— А что ты хочешь от меня сейчас?

Вот хороший вопрос.

Я сама не знала до конца.

— Правду.