Джексон охотно, потянулся за второй бутылкой и щедро плеснул себе вина почти до краёв. Он послушно осушил бокал едва ли не залпом, смакуя каждый глоток. Я же едва пригубила свою порцию, только смочив губы.

Джексон отдал команду своему «умному дому», щёлкнул пальцами, и из невидимых динамиков, встроенных в стены, поплыли первые глубокие щемящие аккорды. Тягучий, надрывный, пронзительный голос Тома Оделла заполнил пространство, создавая именно тот настрой, на который он рассчитывал. Can’t Pretend — песня о боли, о страсти, о невозможности притворяться и лгать самому себе. Иронично, черт возьми, до скрежета зубов. Джексон явно гордился собой: всё, от температуры вина до этого тщательно подобранного плейлиста, было выверено с хирургической точностью.

Он подал мне руку, и я вложила в неё свою ладонь. Он тут же увлёк меня в танец, собственнически заключая в объятия. Его тело жалось к моему, прожигая тонкую ткань одежды, а левая ладонь медленно, сантиметр за сантиметром, неумолимо опускалась ниже по моей спине, замирая на самой грани дозволенного.

Пора было рисковать. Прямо сейчас, пока музыка притупляла его бдительность, а алкоголь шумел в крови, разгоняя желание и затуманивая рассудок. Ещё немного — и его притязания станут слишком однозначными, не терпящими отказа, и мы окажемся в спальне, где все мои планы рухнут под напором плоти и тестостерона.

— Джексон, у меня есть вопрос, — прошептала я, стараясь, чтобы голос звучал хрипловато и не выдал внутреннего напряжения, сжимающего горло удавкой.

— Какой? — промурлыкал он мне в самое ухо. Его губы коснулись мочки, прикусили её, и по телу пробежала невольная судорожная дрожь.

— Эта информация о процессорах… — я говорила медленно, будто размышляя вслух. — Я подумала: когда мы будем работать вместе, нам стоит хранить её куда надёжнее, чем это делает мой дед. Тебе не кажется? Нельзя же держать такие секреты на сервере, пусть даже самом защищённом. Это же несерьёзно.

Джексон крепче перехватил мою талию и ловким движением увлёк меня к панорамному окну. В изящном плавном пируэте он наклонил меня над бездной засыпающего города, который уже начинал мерцать мириадами огней, превращаясь в звёздное небо, опрокинутое в воду. На секунду у меня перехватило дыхание — от высоты, от резкого движения, от его пугающей близости. Затем он снова прижал меня к себе, почти лишая возможности дышать, вжимая в грудь так, что я чувствовала биение его сердца.

— Ты абсолютно права, — выдохнул он мне в губы, почти касаясь их. — Нам определённо нужно об этом подумать. Как следует подумать. У меня есть пара идей.

— И какой вариант ты бы предложил сейчас? Ну, хотя бы в общих чертах? — я закинула удочку, замирая в ожидании и боясь спугнуть его откровенность лишним словом.

Джексон на мгновение задумался, и его взгляд стал чуть более осмысленным, пробиваясь сквозь плотный туман желания и алкоголя. А затем он коротко, самоуверенно рассмеялся.

— По мне, так самое надёжное место на свете — это голова, — произнёс он, многозначительно постучав пальцем по своему виску.

Он неожиданно развернул меня и прижал спиной к чуть вибрирующему от работы кондиционеров панорамному стеклу. Контраст ледяной гладкой поверхности и жара его разгорячённого тела был почти болезненным. Его взгляд окончательно потемнел, в нём отчётливо читалось неприкрытое давящее желание, от которого мне стало по-настоящему не по себе. Джексон навис надо мной, заполняя собой всё обозримое пространство, его губы прильнули к моей шее, задержались там на секунду, жадно втягивая кожу, посасывая, и скользнули ниже, к ключице, оставляя влажный липкий след.

— Ты так приятно пахнешь… — пробормотал он, окончательно теряя интерес к высоким материям и переключаясь на меня целиком.

Его руки продолжали бесцеремонное настойчивое исследование моего тела, блуждая по спине, талии, бёдрам, сминая ткань, но я уже почти не чувствовала их. Мысли лихорадочно метались в голове, цепляясь за его слова. «Самое надёжное место — голова»? Дед — гений, безусловно, но он всего лишь человек. Никто, даже самый гениальный инженер, не в состоянии удержать в голове миллиарды строк сложнейшего кода, все нюансы схем процессоров, тысячи страниц технической документации, формулы, алгоритмы, спецификации. Одна ошибка, одно забытое значение, одна перепутанная цифра — и вся технология, вся магия «живых» машин превратится в груду бесполезного мёртвого хлама.

— Это невозможно, Джексон, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза, пытаясь удержать его ускользающее внимание. — Ты не сможешь запомнить такой объём данных. Никто не сможет. Человеческий мозг физически не приспособлен для хранения терабайтов информации. Это не флешка.

Он на секунду отстранился, и я физически, кожей ощутила, как в нём борются два начала — разгорячённый нетерпеливый самец и холодный расчётливый профессионал.

— У меня феноменальная память, — сухо, почти обиженно бросил он. — Эйдетическая. Я помню каждую схему, которую когда-либо видел.

— Но не настолько, — я покачала головой, мягко, но настойчиво. — Там такие объёмы, что никакая, даже самая феноменальная память не справится.

Моё сомнение уязвило его до глубины души. Лим криво усмехнулся и снова подался ближе, обдавая меня запахом вина и неутолённой похоти.

— Это, конечно, чертовски бьёт по моему непомерному эго, — прошептал он мне в губы, чеканя каждое слово, — но в чём-то ты, безусловно, права. Именно поэтому я пользуюсь одним… лайфхаком.

— Каким? — я замерла, перестав дышать, боясь спугнуть удачу.

— Пару лет назад один известный торговец технологиями, тот ещё сукин сын, взломал мой главный сервер и увёл все прототипы, над которыми я работал годами. — В его голосе зазвенела старая незаживающая обида. — С тех пор я не доверяю ни локальным серверам, ни даже самым защищённым сетям с многоуровневой защитой. Я прячу все свои наработки… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — в своих личных андроидах.

Я замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле, заглушая всё.

— Не понимаю. Как это? — прошептала я, стараясь, чтобы голос звучал лишь слегка заинтригованно.

— У них в черепной коробке, — он снова постучал пальцем по своему виску, но теперь с видом победителя, — мощнейший процессор. По сути, это изолированный автономный суперкомпьютер, к которому нет удалённого доступа извне. Мои машины всегда со мной, я контролирую их лично, они под моим неусыпным наблюдением. А на случай кражи или несанкционированного доступа я прописал в их базовых протоколах команду самоуничтожения данных при любой попытке взлома. — Он улыбнулся с явной неприкрытой гордостью за свою гениальность. — Ещё ни один хакер, ни один конкурент не смогли подобраться к моей «библиотеке» достаточно близко, чтобы что-то украсть.

Моё оцепенение Лим, видимо, принял за высшую степень восторга. Решив, что крепость пала окончательно, он перешёл в решительный штурм, жадно впившись в мои губы. Я отвечала на автомате, позволяя себя целовать, позволяя его рукам делать что угодно, пока в голове бешено прокручивались варианты, выстраиваясь в логическую цепочку.

Это было пугающе просто и гениально одновременно. Спрятать информацию на самом виду — в телах машин, которые постоянно рядом. До такого мог додуматься только человек с мышлением, параллельным дедовскому. Но в ком именно из андроидов он хранит секреты? На заводе сотни машин. Данные могли быть раздроблены на множество зашифрованных фрагментов и, как пазл, распределены между десятками разных моделей.

Пальцы Джексона ловко заскользили по мелким неподатливым пуговицам моей блузки, и когда первая из них с тихим отчётливым щелчком поддалась, меня прошило током, ударившим прямо в мозг. Озарение оказалось настолько ярким и ощутимым, что перехватило дыхание, а перед глазами на секунду потемнело.

Персефона.

Она всегда рядом с ним. Всегда. Только ей одной — уникальной, созданной по образу и подобию его погибшей дочери — он мог доверить всё. Абсолютно всё, без остатка. Захват конкурентами ей не грозил: она была совершеннее, быстрее, смертоноснее любого другого андроида (включая Цербера), ведь её создали защищать его. А любая попытка взлома, любое несанкционированное сканирование процессора просто запустило бы тот самый механизм самоуничтожения, превратив «мозг» Персефоны в бесполезную, безвозвратно утраченную субстанцию.