И вутушка, моя вутушка,

У Петеря на боярском на дворе

Мастера были ласковые,

Мастерицы приветливые.

Приветили мою вутушку

Под святыми в укутушку.

Против печки, на лавочке,

На тесовой короваточке

Моя вутушка приветливая,

Через перушко серебряное,

Через друго позолоченое.

В один из июньских дней во двор Повалихиных зашла молодая слегка располневшая женщина в белой косынке. На руках она держала крепко спелёнутого ребёночка. Матрёна, услышав стук калитки, вышла на крыльцо и не поверила своим глазам. Ей навстречу, улыбаясь, шла Алла с младенцем на руках.

— Батюшки святы! — всплеснула руками Матрёна. — Петро, Петро, иди скорее сюда, смотри, кто к нам приехал!

Пётр, сильно прихрамывая, вышел на крыльцо.

— Ну, здрасьте, мама с папой! — весело произнесла Алла.

Когда-то Андрей сказал ей, что после замужества она должна будет называть его родителей отцом и матерью, так принято на селе.

— Здравствуй, дочка! — радостно откликнулись Пётр с Матрёной. — Проходи в дом!

Ребёночка положили на широкую лавку, распеленали. У него были белые, как сметана, волосы, такие же белые бровки и реснички и прозрачные серо-голубые глаза. Никто не задавал вопросов, кто его отец, это и так было понятно.

— Сколько ему? — спросила Матрёна.

— Пятнадцатого июня будет месяц.

— Как назвала? — поинтересовался Пётр.

— Андрейка, — ответила Алла.

Матрёна обняла её.

— Кормишь сама?

— А то! — засмеялась Алла. — Видите, какие груди огромные — полные молока.

Андрейка раскричался, и Алла села его кормить. Матрёна не сводила с них счастливых глаз.

— Как ты жила всё это время, дочка? — спросила она, когда Алла покормила сына.

— Я живу с Андрейкой, снимаю комнату. От отца ушла, денег у него брать не хочу, хочу быть независимой. До декрета работала на стройке бригадиром. Зарплата хорошая. На жизнь хватает.

— Что же ты раньше не приезжала, дочка? Мы бы тебе помогли! — Матрёна осторожно взяла у Аллы ребёнка.

— Да как-то всё сложно было. Надо было прийти в себя после смерти Андрея, опять же беременность, работа.

Матрёна вздохнула:

— А сейчас как предполагаешь жить?

— Хочу отдать Андрейку в ясли и снова выйти на стройку.

— Дочка, может, ты нам внука оставишь? — неожиданно предложил Пётр. — А сама езжай учиться в Москву, в архитектурный. Думаю, Андрей был бы рад такому раскладу. Поработать всегда успеешь. А учиться надо по молодости.

— А вы что думаете, мама?

— Я думаю, это хорошая идея, — откликнулась Матрёна. — Пятерых подняли, поднимем и шестого.

— Я подумаю, — улыбнулась Алла.

— Подумай, конечно. А сейчас иди, отдохни, если хочешь!

— Я бы прогулялась!

— Так прогуляйся, а мы с Петром присмотрим за Андрейкой.

Молодая женщина в белой косынке вышла за калитку и повернула в сторону поля. Было время косьбы, и повсюду пахло свежескошенным сеном. Женщина нашла в поле то место, где они с Андреем впервые познали друг друга, легла на траву, широко раскинула руки и направила взгляд своих фиалковых глаз в бездонное июньское небо.

Вот воскликнули лебеди,

Воскликнули белые,

Да Дунай переплывши,

Тростник привалявши,

Лозник приломавши,

А лебедушку взявши,

Да белую вловемши.

— Белая ты лебедушка,

Да белая ты лебедушка,

Ужо ли ты наша?

Да нашего лебедина-лебедина,

Да нашего вот белого?

— Вот гуси вы, лебеди,

Гуси вы, лебеди,

Ещё я не ваша,

Ещё я не ваша,

Не вашего лебедина,

Не вашего белого..

Тогда буду ваша,

Как с вами поплыву

По синему морю,

По тихому Дунаю.

Худенькая пожилая светловолосая женщина сидит в физиотерапевтическом кабинете одного из пятигорских санаториев. Ловкая, весёлая медсестра Валюша снимает с женщины датчики.

— Вам надо больше гулять, Матрёна Остаповна!

— Ноги слабые стали, Валюша. И сил совсем нет.

— Всё равно надо гулять. Тут такие чу́дные виды!

А буквально в прошлом месяце восстановили Эолову арфу. Слышали когда-нибудь о такой?

Матрёна морщит лоб.

— Название знакомое, но никак не могу вспомнить, что это такое.

— Это такой музыкальный инструмент, который поёт на ветру. У Лермонтова в «Герое нашего времени» он описывается. Неужели не помните?

— Вот оно что… — Матрёна замирает, охваченная воспоминаниями.

— Эту беседку построили ещё в ХIХ веке, почти сто пятьдесят лет назад. Итальянский архитектор строил, представляете! — тараторит медсестра.

Но Матрёна её не слушает, думая о своём. Перед её глазами проплывают картины, как Ханс играл для неё Шопена на рояле в купеческом доме.

— Сначала там настоящие арфы стояли в деревянном ящике с прорезями. Потом они вышли из строя. А теперь вот снова поставили эту Эолову арфу. Я ходила на открытие. Так чу́дно звучит! Временами даже жуть берёт, когда ветер порывистый. А так очень красиво.

— А где она, эта арфа? До неё можно дойти?

— Конечно, можно! Наш санаторий стоит почти у подножия Михайловского отрога горы Машук. А вам надо подняться вверх. Идите к окну, я вам покажу, куда идти. Видите дорожку?

Матрёна подходит к окну и смотрит в направлении, куда указывает рукой медсестра.

— Мне тяжело в гору подниматься, Валюша.

— Там лавочки на каждом шагу, будете отдыхать. Сходите обязательно, не пожалеете! Туда максимум полчаса ходу. Тем более что сегодня ветрено. Значит, арфа будет играть.

Стоял ясный солнечный день. Матрёна медленно, с остановками стала подниматься по дорожке в гору. Вот уже показалась беседка, возле которой толпились люди. Странные высокие тягучие звуки слетали словно из поднебесья. Когда ветер усиливался, звуки становились ниже, а во время порывов в воздух срывались резкие тревожные аккорды.

Матрёна присела на лавочку у беседки и, глядя вдаль, тихо сказала:

— Ну, здравствуй, Ханс!

Вокруг сновали отдыхающие с фотоаппаратами. С площадки перед беседкой открывался великолепный вид: город лежал как на ладони, вдалеке виднелись Эльбрус и отроги Главного Кавказского хребта.

— Вот и свиделись, мой родной! — прошептала Матрёна. — Я никогда о тебе не забывала. Хотя ты там, на Небесах, наверно всё знаешь и про меня, и про нашего сына Андрея, и про то, что у тебя есть внук — тоже Андрей. В прошлом месяце ему исполнилось пятнадцать лет, и он так на тебя похож! Просто вылитый ты! И глаза, и ресницы, и нос, и губы, и волосы — всё у него твоё. В детстве у него были светлые волосики, и мы думали, что они так и останутся русыми. Но волосики у него потемнели. Пока Алла училась, он жил с нами. Но вот уже как пять лет Алла забрала его в Москву. Она дипломированный архитектор. Большой человек. Мы ей говорили, чтобы она выходила замуж, негоже одной век вековать. Но она только улыбается в ответ. Дочки мои, Анечка и Валюша, хорошо вышли замуж за местных парней, обе живут в Томаровке и родили мне внучек. Часто проведывают меня. Сёма стал агрономом и работает в совхозе. Пока не женился. Колхозов у нас больше нет. Всем колхозникам дали паспорта, и многие уехали в город. Ваня выбрал кривую дорожку — уже шесть раз сидел в тюрьме. Вряд ли исправится. Пётр в прошлом декабре преставился. Перед смертью попросил прощения, что не всегда был добр со мной и с твоим сыном. Но внука твоего он растил как родного.