— Вот, смотри!

Она разложила вещи на столе. Основу костюма составлял чёрный шерстяной косоклинный сарафан без складок, сильно расклешённый книзу. По подолу и на груди он был украшен серебряными и золотыми позументами, а по подолу — ещё и лентами. Сарафан был укороченным, чтобы из-под него были видны сапожки. К нему прилагался чёрный фартук, также украшенный понизу позументом и лентами. Рубаха с вышивкой в виде растительного узора и кружевом состояла из двух частей: верхней (стан) и нижней (подстава). Поскольку костюм был праздничным, эти части не были сшиты. На подставу под сарафан надевалась нижняя юбка. Головной убор был сделан из тёмно-красного бархата и сплошь покрыт золотым шитьём, сзади на спину с шапочки спускались разноцветные ленты. Последним элементом наряда были бусы из перламутра.

Ханс с изумлением разглядывал принесённые Матрёной вещи.

— Никогда не видел ничего подобного. А лапти где?

— У нас в слободе лаптей не носят. Здесь всегда ходили только в сапогах — и мужчины, и женщины, и дети.

— Надо же! — не переставал удивляться Ханс. — Я думал, все русские носят лапти.

— В других районах раньше носили лапти, и сейчас, наверное, носят. Но у нас в слободе у всех есть украинские корни. А украинцы никогда не носили лаптей. До революции здесь было много сапожных мастерских. Вот и мой дед был сапожником.

— Богатый наряд!

— Такие богатые костюмы есть не у всех. Мне мой достался от матери. Только рубаху я заказывала портнихе. А потом сама её расшивала. Расписываться в сельсовет мы с Петром ходили в обычной одежде. А свадьбу играли дома, и я была в этом наряде.

— Ты можешь всё это надеть?

— Конечно!

Матрёна сгребла со стола вещи и ушла с ними в спальню.

Когда она появилась в дверном проёме в полном облачении, Ханс её просто не узнал. Худенькая и робкая Матрёна превратилась в статную молодуху. Глаза у неё озорно блестели. Она поставила руки в боки, прошла в центр горницы и вызывающе посмотрела на Ханса. Он обошёл вокруг неё и, остановившись перед ней, неожиданно потребовал:

— Давай, Марта, пляши!

— Не могу, — она вдруг обмякла и опустила руки.

— Почему?

— На душе тяжело. Только недавно твоих парней похоронили. Всё ещё переживаю.

Про партизана она промолчала. Ханс внимательно посмотрел на неё:

— Мне тоже тяжело. Но жизнь продолжается. И каждое мгновенье имеет свою цену. Так что пляши, Марта, пока мы живы! — Ханс опустился на стул.

Матрёна вздохнула и пошла рассыпать каблучками мелкую дробь по горнице. Постепенно к ней вернулся кураж, и она запела:

— Не журися, жена,

Не печалься, госпожа!

В Китай-город поступлю,

Белил-румян накуплю,

Белил-румян накуплю,

Своей жене отошлю.

Умывайся, жена,

Затирайся, госпожа!

— Я, натершись, набелившись,

Грать на вулицу пойду.

Грать на вулицу пойду.

Весь карагод^[11] разобью.

Ох, кто дурень, нехорош,

Того с улицы долой,

Кто подолбанный, рябой.

Того с улицы домой.

Ханс улыбался, наблюдая за ней.

— Иди сюда, — позвал он её, когда она остановилась, раскрасневшись от танца.

Он посадил её себе на колени, крепко обнял, да так, что у неё аж что-то хрустнуло внутри, и произнёс:

— В Германии куплю тебе наши традиционный костюм — Tracht^[12] и научу тебя нашим танцам.

Всё это время Никитишна либо не замечала, что дочь перестала спать в сенях, либо делала вид, что не замечает. А дети были слишком малы и наивны, чтобы понять суть происходящего. Разве что Ваня иногда косился на Матрёну.

Матрёна же часто по привычке засыпала рядом с детьми, пока укладывала их. В таких случаях Ханс никогда не будил её. «Нам с тобой хватит наших ночей, не хочу отнимать тебя у детей», — говорил он.

Ханс приодел возлюбленную: купил ей в Белгороде красивое бельё и те самые фильдеперсовые чулки, о которых она мечтала, изящные туфельки и модные платья, а также дорогие духи. Он пока не слишком задумывался о том, как сложится их будущее, но уже не мыслил его без неё. Многие из его друзей завели русских зазноб. Были и такие, кто женился на русских девушках. Однако на разведёнках оккупационные власти жениться не разрешали — блюли мораль. А Матрёна и развёденкой-то не была, она по-прежнему была замужней женщиной, хотя судьба её мужа была неизвестна. Возможно, она уже овдовела, но документального подтверждения этому факту не было. Поэтому оформить с ней отношения на оккупированной территории Ханс даже при желании не мог.

После гибели сослуживцев к Хансу так никого и не подселили. Выждав неделю, он велел Матрёне переместить мать и детей в дом:

— Если возникнет необходимость поселить сюда других офицеров, твои вернутся в сени. А пока пусть живут в нормальных условиях.

Зима пролетела в одночасье. Астрономическая весна пришла в марте, но больше была похожа на продолжение зимы. Ворскла вскрылась ото льда в конце марта. А по-настоящему запахло весной лишь в апреле.

Как только деревья зазеленели, оккупационные власти начали вырубать парки и скверы: боялись партизан. Приходили тревожные новости, что парней, девушек и молодых женщин угоняют в Германию. Одну семнадцатилетнюю девушку увезли из соседнего дома — Лиду, сестру Настёны. Матрёна понимала, что только близость с Хансом спасает её от этой участи.

Они сидели на ступеньках крыльца, синий сумрак уже спустился на село и на окружающие его бескрайние поля, холмы и перелески. На небе одна за другой проявлялись звёзды. Природа пробуждалась.

— Помнишь, ты спрашивал меня, почему я не стала учительницей, как мама?

— Да, спрашивал. Но ты не захотела рассказывать. Сказала, что это грустная история.

— История грустная. Могу сейчас рассказать.

— Расскажи.

— Я очень хотела поступить в педагогическое училище. Но отец скоропостижно скончался. А мать слегла. И стало не до учёбы. Я рассказывала тебе о смерти отца.

— Я помню. Мне очень жаль.

— Моя старшая сестра Альбина вышла замуж, переехала к мужу и родила детей. Мне надо было работать. Тут и подвернулись курсы поваров. Потом я вышла за Петра, тоже родила детей. А перед войной сестра умерла. Ей было всего двадцать семь лет. Её муж оставил у нас племянников, Ваню и Сёму, а сам уехал неизвестно куда.

— Что случилось с твоей сестрой? Почему она так рано умерла?

Матрёна почувствовала, как слёзы подступают к горлу:

— Она пыталась вытравить плод и сделала себе йодное спринцевание.

Ханс вопросительно посмотрел на Матрёну:

— Что она сделала, я не понял?

— Она хотела избавиться от беременности, не хотела рожать ещё одного ребёнка от непутёвого мужа. Ввела себе йод в матку. Началось заражение крови.

— Зачем она сделала с собой такое? — поразился Ханс.

— Да всё из-за мужа! — разрыдалась Матрёна. — Всё из-за него, урода! Работать не хотел. Учился постоянно на каких-то курсах. Как раз перед этим опять на курсы поступил и уехал в Харьков. Уже после его отъезда она обнаружила, что снова беременна.

Матрёна вытерла платком слёзы.

— Аборты Сталин запретил. А сестра была фельдшером-акушером. Тайком помогала другим женщинам избавляться от плода. Вот и себе помогла! — Матрёна снова принялась рыдать.

— Успокойся, успокойся! — Ханс осторожно обнял её за плечи.

Матрёна оплакивала сестру, и одновременно в её душе поднималась волна нежности к человеку, который был врагом её страны, но понимал её лучше, чем родная мать и законный муж. Он был единственным, на кого она могла опереться в это тяжёлое время. Она повернула к нему своё бледное, заплаканное лицо. Свет из окна упал на неё.