— Да что ты такое говоришь, дочка?! Что значат наши жизни в сравнении с победой Красной Армии? Если надо — все погибнем! Зато наши потомки будут жить счастливо!

— А как же мои дети? Как же моя больная мама? Или я? У нас нет права на будущее? Если мы все погибнем, откуда возьмутся потомки? Кто порадуется этому прекрасному будущему, о котором ты мечтаешь? Сам-то ты прожил долгую жизнь…

— Ох, не нравится мне, дочка, что ты сейчас сказала. За такое партизаны и к стенке поставить могут. Мы все сейчас должны быть как единый кулак. Нет больше отдельных жизней. Нет у них цены. Есть только советский народ и его интересы. А твои интересы мелкие и контрреволюционные, — глаза у деда загорелись недобрым огнём.

Матрёна потеряла дар речи. В разговор вмешалась Биджика:

— Ты чего разошёлся! Матрёна права. Партизаны сознательно рискуют своими жизнями. Но они не вправе распоряжаться жизнями других людей. И про Красную Армию мне ничего не говори. Когда наши части отступали, кто все продуктовые запасы вывез и уничтожил? Красная Армия. Так?

— Так, — согласился дед. — Потому что нельзя было ничего врагу оставлять.

— А о людях они думали? Людям-то как жить? Надо было людей в первую очередь эвакуировать. А вывозили заводское оборудование, технику, продовольствие и партийцев с семьями. Вот если бы Матрёну и её детей немцы не кормили, чтобы с ними стало?

— Не хочу с вами больше разговаривать! — рассердился дед. — Вы сейчас договоритесь до того, что немцы у вас хорошенькие, добренькие, красивенькие… Вон у Матрёны в доме какие красавцы живут! Небось, уже кто-то из них и глаз на неё положил. А то, что каратели невинных людей пытают, живьём закапывают в землю или сжигают, про это вы думать не хотите! Ваши дрянные жизни бережёте!

Дед стукнул кулаком по столу, резко встал и направился к выходу.

— Наши жизни не дрянные! — прокричала ему вслед Биджика. — Каждая жизнь есть проявление Божьей воли!

Но дед уже вышел из дома, хлопнув дверью.

— Ты с ним больше таких разговоров не веди, — вздохнула Биджика. — Он не понимает, о чём ты говоришь. Детей у него никогда не было, а коммунизм на пару с сифилисом ему весь мозг проел.

— А при чём тут сифилис? — удивилась Матрёна.

— А ты разве не знаешь, почему у них женой детей нет?

— Не знаю.

— Он привез жене сифилис из дальнего похода, когда ещё до революции на флоте служил. Сам заболел и жену заразил. Тогда уже медицина знала, как сифилис лечить. Но они оба остались бесплодными. Кстати, наш дед ещё тот гуляка, даром что коммунист. С половиной села переспал. А женщины не боялись с ним спать — от него ж забеременеть нельзя.

— Вот это история! — удивилась Матрёна. — Жаль мне его жену. Получается, что он ей всю жизнь поломал. Неудивительно, что она всё время болеет.

— И поменьше ему рассказывай про своих постояльцев — что делают, куда ездят, — посоветовала Матрёне Биджика. — И про работу в офицерской столовой ничего ему не говори. А то он всё передаст партизанам — и пиши пропало. Немцы тебя не пожалеют, если узнают, что ты дала наводку. А тебе надо детей растить. И вообще, пореже пересекайся с нашим революционным дедом.

— Я поняла, — мысль о том, что общение с дедом Федотом может быть опасным для неё, до сих пор не приходила Матрёне в голову.

Из приказа Рейхенау:

К борьбе с врагом за линией фронта еще недостаточно серьезно относятся. Все еще продолжают брать в плен коварных, жестоких партизан и выродков — женщин; к одетым в полувоенную или гражданскую форму отдельным стрелкам из засад и бродягам относятся все еще как к настоящим солдатам и направляют их в лагеря для военнопленных. (…)

Необходимо полное разоружение населения в тылу сражающихся войск, принимая во внимание протяженность и уязвимость путей подвоза. Насколько это возможно, следует прятать и охранять трофейное оружие и боеприпасы. Если же боевая обстановка не позволяет этого, то оружие и боеприпасы выводить из строя.

Сколько ни уговаривали Ханса его товарищи поехать с ними в офицерское казино, он твёрдо стоял на своём, мол, хочет остаться дома, почитать книжку. Парни, подмигнув ему на прощанье, уехали, и Ханс с Матрёной остались в горнице вдвоём. Детям было категорически запрещено заходить туда без разрешения.

Матрёна к тому времени уже настолько осмелела, что не стеснялась сама задавать Хансу вопросы.

— Вот ты меня всё расспрашиваешь о моей жизни, а о себе ничего не рассказываешь, и о своей семье тоже, — пристала она к нему.

— Я плохо знаю русский язык. Боюсь, мне не хватит слов.

— Не притворяйся! Ты хорошо говоришь по-русски. Лучше своих товарищей.

— Они не изучали русский так долго, как я.

— Тем более.

— Что тебе рассказать? Мой отец тоже учитель, как и твоя мама. Точнее, он директор гимназии. А моя мама — музыкант, она играет на виолончели в симфоническом оркестре.

— Значит, ты из интеллигенции.

— Да, наверно.

— А почему не стал музыкантом или учителем?

— Мой дед по материнской линии хотел, чтобы я стал профессиональным военным, потому что он сам профессиональный военный, а сыновей у него не было. Я его единственный внук. Все остальные — девочки. Когда я появился на свет, мое будущее было предопределено.

— А ты этого хотел? Хотел идти на войну?

— Меня всегда интересовало военное дело. После гимназии я окончил военную академию в Берлине. Мои отец и дед воевали в Первую мировую войну. Отец получил тяжёлое ранение, и на этом его военная карьера закончилась. А дед прошёл войну без единого ранения. В моей семье все мужчины воевали. Война — это такое же естественное состояние, как мир. Люди либо залечивают раны от предыдущих войн, либо готовятся к новым. Иного не дано. Иногда война — это единственный способ восстановить историческую справедливость.

— А какую историческую справедливость сейчас восстанавливает Германия?

— Мир плохо обошёлся с нами в Первую мировую войну. И особенно Франция. Германия была вынуждена платить огромные, непомерные репарации. Мы потеряли территории и потеряли уважение к самим себе. Германский народ был унижен. Поэтому нынешняя война — это не только способ вернуть утраченные земли и приобрести новые, но и способ вернуть Германии величие, показать миру, на что способен немецкий народ. Тысячелетняя история Рейха не может быть перечеркнута по чьей-то прихоти.

Ещё одна причина — фюрер хочет освободить мир от коммунистической угрозы. Для этого надо разгромить очаг коммунизма — Советский Союз. Большевики причинили русскому народу огромное зло. Если Германия победит, это даст вам долгожданное освобождение.

— Ты очень красиво говоришь, — Матрёна не вполне поняла первую часть тирады Ханса про унижение немецкого народа, но его речь звучала вдохновенно. — А тебе не страшно убивать других людей на войне или быть убитым самому?

Ханс не сразу ответил ей, точнее пропел, на немецком[6]:

Nun adjö, Luise, wisch ab das Gesicht,

eine jede Kugel, die trifft ja nicht;

denn träfe jede Kugel apart ihren Mann,

wo kriegten die Könige ihre Soldaten dann!

Die Musketenkugel macht ein kleines Loch,

die Kanonenkugel ein weit grösseres noch;

die Kugeln sind alle von Eisen und Blei,

und manche Kugel geht manchem vorbei.

На прощанье, Луиза, вытри слёзы с лица,

Ведь не каждая пуля найдет храбреца.

Если б каждый выстрел открывал дорогу в ад,

Где бы короли набирали солдат.

Пусть пули из мушкета лишь дырочку пробьют,

А пушечные ядра нас в клочья разнесут —

Нет мозга у железа, нет глаза у свинца,