— Состояние критическое. Сильные лекарства ей давать нельзя, можно причинить вред плоду. Продолжайте уксусные обтирания. Если переживёт кризис, будет жить.

Вслед за фельдшером приковыляла Биджика, посмотрела на Матрёну, мечущуюся в бреду, что-то нашептала, потом стала по чайной ложке вливать в рот больной своё зелье — та немного поутихла.

— Дети не кормлены небось, — встрепенулась знахарка. — Есть хотите? — повернулась она к детям, которые тихо лежали на печи.

— Хотим! — хором ответили дети.

— И я ничего не ела, крошки маковой во рту с утра не было, — начала жаловаться Никитишна.

— Ты, старая, не причитай, — оборвала её Биджика. — Давно бы сама встала, накормила внуков и себя.

— Да как же я встану, если я столько лет не встаю!

— Не встаёшь, потому что решила не вставать. А теперь придётся! Заездила дочь до смерти! Кто за ней будет ухаживать? Я не могу тут у вас денно и нощно сидеть. И Настёна не может.

— Конечно, не могу, у меня своих дел полно, — откликнулась деваха.

— Настёна, надо что-то приготовить детям и этой ленивой старухе. Давай, займись этим, — скомандовала Биджика.

— Да у них и готовить-то не из чего. Схожу-ка я к себе, принесу еды.

Только за Настёной закрылась дверь, как Никитишна снова запричитала:

— Ох, Биджика, горе мне! Помирает моя вторая дочка.

— Ты чего это опять распричиталась? — рассердилась Биджика. — Рано её ещё хоронить.

— Помирает, помирает! Она сегодня в бреду говорила, что её Бог спас, и спрашивала про бабушкины иконы, просила их развесить по дому. Собирается на тот свет.

— Иконы, говоришь, просила? — удивилась Биджика. — Это хорошо, это очень хорошо!

Знахарка сняла с себя ладанку на шнурке, которую тайно носила под одеждой, и надела её на Матрёну:

— Бог всем помогает, и сирым, и убогим, а особенно любит помогать грешникам, чтобы они избавлялись от грехов.

Биджика склонилась над Матрёной и снова принялась что-то тихо нашёптывать.

Ох, матушка, ох, тошно,

Ой, государыня, ох, мне грустно,

Ох, да ж умерети я з горя да хочу.

Ох, не ўмирай ты, моё дитетко,

Ох, не ўмирай ты, дитё милое,

Ох, да з горя доле поживёшь.

Ох, не привезть ли табе, моё дитетко,

Ох, не привезть ли табе, дитё милое,

Ох, да духовнаго табе да попа.

Ох, ну ж тебе, моя матушка,

Ох, ну ж тебе, моя государыня,

Ох, да с духовны, о, тебе с попом.

Ох, приведите вы мне, моя матушка,

Ох, приведите, моя государыня,

Ох, да вы мне з Дона, ох, казака,

Ох, у казака, ох, кудерцы,

Ох, у казака кудри русаи,

Ох, да по плечам жа, ох, они лежат.

День как-то пережили — Матрёна не померла, Никитишну и детей накормили, — но предстояла ещё ночь. Настёна и Биджика договорились по очереди дежурить у постели больной.

— Глаз смыкать нельзя, особенно под утро. Чуть ослабишь бдительность, а больная раз — и уже испустила дух. Под утро они особенно любят помирать, — наставляла Настёну знахарка.

Ночь выдалась тяжёлой. Матрёна опять бредила, металась, звала своего Ханса. Даже грубоватая Настёна прониклась к ней состраданием.

«Это ж надо так любить мужчину! — думала Настёна, протирая пылающий лоб соседки марлей, смоченной в уксусе. — И на пороге смерти думает о нём. Мужем пренебрегла ради врага. Что же это за любовь такая окаянная?»

Глядя на тяжёлую жизнь замужних подруг, Настёна часто ловила себя на мысли, что радуется своему одиночеству. Она не хотела видеть чье-либо пьяное рыло рядом с собой, слышать брань и терпеть побои. Она вообще ничего не хотела терпеть. А ведь Петруха бил Матрёну, пил, матерился. Ханс же, такой утончённый, обходительный, даром что немчура, — как тут не влюбиться! Если бы ей подвернулся такой же мужчина, как Ханс, только русский, пошире в плечах и покрепче, ну и чтобы волосы светлые, брюнеты ей не нравились... Настёна вздохнула.

К утру температура у Матрёны спала, и она пришла в себя. Рядом с ней на стуле, свесив голову на грудь и похрапывая, спала её воинственная соседка. Матрёна почему-то не удивилась. Она попыталась встать, но все предметы вокруг неё вдруг потекли и в глазах потемнело.

На улицу Матрёна вышла только через месяц после этих событий, да и то в сопровождении Настёны. От слабости у неё кружилась голова, но крепкая Настёна удерживала подругу от падения. Матрёна смотрела на окружающий мир, и всё казалось ей внове.

— Считай, что ты родилась во второй раз, подруга, и теперь заново учишься ходить, — пошутила Настёна, которая никогда не теряла присутствия духа.

— Я так себя и чувствую, — ответила ей Матрёна, вдыхая всё ещё морозный мартовский воздух. — Ох! — схватилась она за живот.

— Что? Что? — заволновалась Настёна.

— Всё в порядке! — Матрёна повернула к ней своё исхудавшее лицо, на котором расплывалась улыбка. — Ребёночек сильно толкнулся!

— Не пугай меня так больше!

Настёна строго посмотрела на соседку, но в душе она радовалась тому, что та осталась жива, в том числе и благодаря её усилиям.

Однако вскоре прогулки прекратились: немцы атаковали позиции наших войск по всему фронту. А семнадцатого марта снова оккупировали слободу.

С возвращением оккупантов Матрёна почувствовала облегчение, хотя никому об этом не говорила: у неё появилась надежда на встречу с Хансом. В конце марта она собралась с силами и в сопровождении Настёны сходила в немецкий штаб, чтобы навести справки о Хансе. Однако там никто о нём ничего не знал.

Ни восход солнца, ни буйный ветер

Да рябинушку колышут,

Оох-лели, алеле-лели,

Да рябинушку колышут.

Ой, стой, моя да рябинушка,

Стой, да не колыхайся,

Подале, наша да рябинушка,

Даже меньше не печалься.

Ой, до печали да кручинушки

Да живи же, не давайся.

Хоть ударься, хоть не ударься —

Выйди да прогуляйся.

А я выйду да за ворота —

Всюду луга-болота.

А я выйду на садовые,

На луга зеляные.

Вот лужочки да зеляные,

Да покосы сеяные.

Вот покосы засеяные,

Косолики молодые.

Наступил апрель. Снега постепенно сходили, дороги размыло, везде по колено стояла грязь. Весенняя распутица остановила боевые действия по всему фронту, за исключением небольших вылазок, которые предпринимали обе стороны. Казалось, что война вообще прекратилась и больше никогда не начнётся.

Матрёна медленно приходила в себя. Она была уже на сносях — роды ожидались в конце апреля, ближе к майским праздникам. Матрёна ждала этого дня с покорностью, без тревоги и надрыва. Она продолжала любить Ханса, но, дважды посмотрев в лицо смерти, приняла судьбу такой, как есть. Матрёна помнила, что в самый тяжёлый момент кто-то незримый подставил ей плечо, и страх отпустил её. С тихой радостью она думала о том, кого пошлёт ей Бог — мальчика или девочку. Что-то подсказывало, что родится мальчик. Она представляла, что он будет похож на Ханса — такой же темноволосый и сероглазый.

Из-за слабости Матрёна с трудом делала домашнюю работу. Но произошло чудо: её мать, которая столько лет считалась неходячей, вдруг встала на ноги и начала помогать дочери ухаживать за детьми. Матрёна всё ещё удивлялась, наблюдая, как мать, шаркая, передвигается по дому, хлопочет по хозяйству. Когда Никитишна лежмя лежала, и всё хозяйство было на Матрёне, она двигалась как заведённая, ни на минуту не позволяла себе расслабиться или сдаться. Словно стальной стержень был у неё внутри. Теперь этот стержень сломался, Матрёна обмякла, ослабела, но жить почему-то стало легче. И мать — тяжкая обуза всех последних лет — вдруг поднялась с ложа страданий и включилась в жизнь. Никитишна тоже изменилась — стала мягче, добрее, меньше командовала и ни на что не жаловалась.