— Возьми!

— Отдай мальчишке, — замотал головой Пётр. — И помни: ты пригрела на груди змеёныша.

Всю дорогу Матрёна думала о Ване и о том, что сказал про него Пётр. Мальчик, похоже, действительно пошёл в отца: лживого, непутёвого и бездушного человека, из-за которого её сестра загубила жизнь. Может быть, правы были её мать и Пётр, которые уговаривали сдать детей умершей сестры в детдом? Может быть, так и надо было сделать? И большинство её знакомых так бы и поступили. Но не она. Эти мальчики, Ваня и Сеня, были кровиночками её единственной сестры. И она не позволит им пропасть, как бы трудно ей с ними ни было.

По мере того как Андрейка рос, он всё больше походил на Ханса, хотя тот, в отличие от мальчика, был темноволосым, темнобровым, с густыми чёрными ресницами. Но разрез глаз и цвет радужки у обоих был почти одинаков. Однако с глазами у Андрейки что-то было не так: Матрёна не сразу поняла, что он плохо видит.

Однажды они шли по улице, вдруг Андрейка остановился как вкопанный и испуганно произнёс:

— Мама, там бык!

— Какой бык? — удивилась Матрёна.

— Большой, страшный, давай вернёмся!

Сколько ни всматривалась в даль Матрёна, нигде не видела быка.

— Андрейка, где бык? Покажи!

— Вот он, рыжий бык!

Мальчик протянул руку в сторону воображаемого быка, и Матрёна увидела выглядывающий из-за кустов бок ржавой цистерны, оставшейся ещё с войны.

— Это не бык! Не бойся, — засмеялась она. — Это большая ржавая бочка.

Мальчик опасливо шёл за матерью, вцепившись в неё двумя руками, и успокоился, только когда они вплотную приблизились к цистерне.

— Теперь видишь, что это не бык?

— Вижу, — улыбнулся ребёнок.

Бабка Биджика, которой Матрёна рассказала о случае с Андрейкой, не удивилась.

— У таких детей, как твой сын, обычно бывает плохое зрение. Надо бы тебе сходить с ним к врачу, проверить глаза.

— Он может ослепнуть? — испугалась Матрёна.

— Ослепнуть не ослепнет, но следить за зрением надо.

Матрёна расстроилась: мало того, что по слободе ходят слухи о немецком происхождении мальчика, так он ещё уродился с такой необычной внешностью и вдобавок плохо видит. «Задразнят его, задразнят!» — мысленно сетовала она.

Окулист подтвердил худшие опасения Матрёны: у ребёнка с рождения плохое зрение, и лучше ему носить очки.

— Очки? В три с половиной года? — поразилась она.

— Ваш сын не видит окружающий мир так, как его видите вы. А для него это очень важно, ведь он растёт, и у него может сформироваться искажённое представление о действительности.

— Доктор, Андрейку можно вылечить? — с робкой надеждой спросила Матрёна.

Врач её не утешил:

— К сожалению, нет. Это наследственное заболевание. Называется альбинизм. Зрение может только ухудшиться, но мы будем следить, чтобы этого не произошло. И пусть он поменьше бывает на солнце. У таких детей кожа очень чувствительная.

— Да, я замечала, у него кожа сильно краснеет на солнце, но загар к нему не пристаёт.

— Вот-вот! — поддакнул врач. — Именно об этом я и говорю.

Очки пришлось ждать долго: заказ из местной сельской аптеки переслали в Курск. Наконец Матрёна привезла домой маленькие очки в роговой оправе. Андрейке они понравились, он не хотел их снимать даже на ночь. Однако братья и сёстры всё время норовили отнять у него обновку, чтобы подурачиться, а также посмотреть через линзы очков на странно уменьшенный мир.

Между тем у Петра в новой семье дела не клеились. Собственно, назвать семьёй его союз с портнихой было нельзя: она официально числилась вдовой, а он был по-прежнему женат на Матрёне.

Скандал разразился в ноябре, когда в колхозе выдавали оплату за трудодни: бóльшую часть зерном, остальное деньгами. Год был урожайный, зерна и денег колхозникам досталось как никогда много. Все радовались большому урожаю, никому и в голову не могло тогда прийти, что следующий, 1946-й, год будет голодным. Пётр хотел отдать половину полученного Матрёне — на детей, портниха же претендовала на всё.

За три месяца, что они прожили с Мариной, Пётр достаточно от неё натерпелся. Он не выносил беспорядка в доме портнихи — вечно разбросанные лоскуты и нитки; тихо ненавидел её дочку — противную девчонку-пятилетку, которая всё время, пока мать не видела, показывала ему язык. Однажды, когда она так сделала, он ухватил её за кончик языка и подержал минутку, пригрозив, что вырвет ей язык, если она ещё раз его высунет. Девчонка испугалась, нажаловалась матери, был скандал, но язык Петру больше не показывала и пряталась, когда он был дома.

На Петра давили чужие стены, у него не раз возникало желание вернуться домой, к Матрёне, но гордость не позволяла.

Однако, когда дело дошло до дележа имущества — им, Петром, лично заработанного, его терпение лопнуло и он стукнул по столу кулаком:

— Всё, Марина, нет моих сил больше терпеть тебя и твою противную девчонку. Я возвращаюсь к жене. Давай сюда золотое ожерелье!

— Змейку, что ли? Ещё чего! — возмутилась портниха. — Столовался у меня три месяца, спал на льняных простынях с прошвами, нежился на пуховых перинах да пуховых подушках, получал телесные удовольствия, а теперь требуешь вернуть подарок? Ожерелье мое, не отдам!

Пётр побагровел:

— За постой и телесные удовольствия я тебе заплачу, — он отсчитал купюры и бросил их на стол. — А змейку верни, иначе я тебя, тварь, придушу! Возьму грех на душу, отсижу в тюрьме! Но придушу, доставлю себе удовольствие!

И Пётр грозно двинулся на портниху. Она взвизгнула и отскочила:

— Отдам, отдам я тебе твою змейку, забирай её, к черту, и уходи сейчас же!

Женщина опасливо пробралась к комоду, постоянно оглядываясь на Петра, нашла припрятанную драгоценность и бросила её на стол. Пётр молча сгрёб ожерелье и положил в карман штанов.

— Пожитки мои собери и выставь на крыльцо. Завтра заберу.

В тот вечер Матрёна не ждала гостей и забеспокоилась, услышав, как хлопнула калитка, а затем чьи-то тяжёлые шаги раздались во дворе. Слышно было, как кто-то стряхивает снег на крыльце. Дверь распахнулась, и на пороге появился Пётр. Матрёна не успела ничего сказать, как Андрейка кинулся к Петру и обнял его за ноги:

— Батя, батя пришёл!

Вслед за Андрейкой к Петру подбежали Аня с Валей и тоже принялись его обнимать. Степенно подошли племянники. Пётр растерянно стоял на пороге в окружении детей.

— Закройте дверь, не напускайте холод! — приказала детям Матрёна и села за стол.

— Войти-то можно? — поинтересовался Пётр.

— Можно, — Матрёна тоже была растеряна и не знала, как себя вести. — Зачем пришёл? — наконец, спросила она.

Пётр молча сел за стол, вытащил из кармана деньги и положил их на скатерть.

— Моя денежная оплата за трудодни. Завтра натуральную часть привезу.

— Ты насовсем? — Матрёна не верила своим глазам.

— Насовсем. Если не прогонишь.

— Есть будешь? — Матрёна встала и пошла к плите.

— Буду, — радостно ответил Пётр. — Деньги только убери.

Матрёна вернулась к столу, собрала купюры и спрятала их.

Детей отправили спать, Пётр поймал Матрёну за руку и усадил за стол.

— Смотри, что у меня есть для тебя, — достал из кармана золотую змейку и положил её на скатерть перед Матрёной.

— Это то самое ожерелье, что ты портнихе дарил? — засмеялась Матрёна.

— А ты откуда знаешь? — Пётр был неприятно удивлён.

— Так она же всем похвасталась, не утерпела.

— Ну и дура, недостойна она этой вещи.

— А я достойна, считаешь?

— Ты достойна.

Матрёна вздохнула, провела пальцем по золотой чешуе.

— Красивая! Только куда её носить?

— Повод найдется, — Пётр смотрел на жену серьёзно, без улыбки. — Давай договоримся кое о чём. Будем жить семьёй, растить детей. Тебе одной их не вытянуть. Особенно племянников, сама видишь, какая у них порода дурная. И мне одному плохо. Другого дома, кроме этого, у меня нет и не будет. Характер мой ты знаешь, а я знаю твой. Андрейку обижать не стану. Но и любить его не заставляй. Это выше моих сил.