— Ну, здравствуйте! — громко сказал Пётр.

Матрёна, охнув, уронила чашку, она покатилась по деревянному настилу, но не разбилась. Дети с удивлением смотрели на незнакомого прихрамывающего человека в военной форме, на его загорелом лице сияли голубые глаза.

— Петро! Вернулся! — вскрикнула Матрёна и бросилась к нему навстречу. По её лицу текли слёзы. — Дети, ваш отец вернулся! — закричала она.

Пётр отодвинул её руки и начал освобождаться от своего груза. Дети медленно обступили его, оглядывая со всех сторон. Пётр по очереди обнял дочек и племянников, затем взял на руки улыбающегося карапуза.

— Ты кто такой будешь? — Пётр разглядывал абсолютно белые волосы, такие же белые бровки и реснички малыша.

— Я Андрейка, — ответил улыбчивый мальчик и крепко обнял Петра за шею.

— Сколько же тебе годочков, Андрейка? — снова спросил Пётр.

Мальчик показал три пальца, а потом два и вслух произнес:

— Три года и два месяца.

— Как ты хорошо говоришь! — похвалил его Пётр, пытаясь подсчитать в уме, могла ли Матрёна зачать этого ребёнка до того, как его, Петра, забрали на фронт.

За ужином только и разговоров было, что о минувшей войне, немецких атаках, боях, ранениях, оружии. Племянников, одному из которых уже двенадцать, а другому десять, особенно интересовали случаи на войне. Дочкам, девятилетней Анечке и семилетней Валюше, военные события были не так интересны. Они плохо помнили отца, который ушёл на фронт четыре года назад, и сидели тихонечко, настороженно, не зная, чего ожидать от практически незнакомого им мужчины.

— Ну вот я его прям на штыке и поднял, — весело рассказывал Пётр.

— Прямо на штыке? — поразился старший из племянников Ваня.

— Прямо на штыке! — подтвердил Пётр.

— Ничего себе! — удивился Ваня. — Немец-то, наверно, махонький был, — он руками показал, каким махоньким мог быть немец.

Дети засмеялись.

— А ещё одного немца я кинжалом заколол. Патроны у меня кончились, так я его к дереву прижал и ударил в грудь кинжалом. А у него кровь как брызнет фонтаном изо рта!

Ваня с Сёмой аж запрыгали на стульях — так им нравились рассказы Петра про войну. Матрёна нахмурилась.

— Ты зачем такие ужасы детям рассказываешь? — упрекнула она мужа.

Пётр схватил её за руку. Глаза у него стали осоловелые:

— Баньку приготовишь? — подмигнул он жене. — А то я с дороги, грязный, пропотел.

— Сейчас, Петро, сейчас, только со стола уберу, — засуетилась она, собирая тарелки.

Пётр её остановил:

— Не суетись, жена! У тебя вон какие дочки вымахали. Пускай всё приберут. А ты баньку приготовь.

Уже ночью, лежа в постели, Пётр спросил Матрёну:

— Почему не написала, что сына мне родила?

— Хотела сделать сюрприз, — Матрёна старалась отвечать как можно более спокойно, хотя внутри у неё всё дрожало.

— А в кого он такой белый уродился? — не успокаивался Пётр. — И ресницы белые, и брови.

— В отцовскую родню. Прапрадед Остапов таким был — совсем белым. Мама говорила. Ей мой отец рассказывал.

— Где твоя мать? Что-то я совсем забыл про неё, — спохватился Пётр.

— Померла она, Петро, ещё в феврале померла, — глаза Матрёны наполнились слезами. — Старческий маразм у неё начался. Стала всё забывать. Ушла из дома ночью невесть куда и околела на морозе.

Матрёна заплакала. Пётр не ответил ей, его мысли были заняты другим:

— А ты метрику выправила Андрейке?

— А как же.

— Покажи, — потребовал Пётр.

— Она у меня в комоде припрятана, надо свет включать. Детей разбужу. Давай утром.

— Найди. Я хочу посмотреть сейчас, — настаивал Пётр.

Матрёна включила свет, порылась в комоде, нашла метрику и принесла её мужу. Он внимательно рассмотрел документ. Из него следовало, что его сын, Андрей Петрович Повалихин, родился 15 апреля 1942 года. Придраться было не к чему. Андрейке действительно три года и почти два месяца. Не мог же председатель подписать липовую метрику? Пётр отдал метрику Матрёне, она убрала документ в комод и потушила свет. Супруги молча лежали в темноте. Они не спали, каждый думал о своем.

Я по садику ходила,

По зеленам гуляла,

Я диковинку видела:

У лугах девки играли,

С комарикам плясали,

Как комарь ногу изломил,

Все пальчики перетрушил.

Как я млада вскричала:

А подайте мне косаря

Рубить казнить комаря.

Отрублю ему голову

По самаю бороду.

Покатилась голова

Вдоль широкага двора

Под новаи ворота.

У ворот расте ковыла,

Там стояла жена,

Жена мужа продала,

Недорого увзяла,

Три с полтиннаю рубля.

Пётр никогда не был влюблён в Матрёну. Он был средним сыном в семье, и, чтобы жениться, ему нужно было построить свой дом. Но даже если бы он копил деньги всю жизнь, собрать на дом было нереально. Выход подсказала мать:

— Ищи девушку, у которой есть свой дом, женись и живи с ней в её доме.

— Идти в примаки и всю жизнь подчиняться чужим правилам? Это не по мне, — артачился Пётр.

— Тогда копи деньги, — отрезала мать.

Копить не получалось — не из чего было, да плюс к этому Пётр любил выпить и погулять. Когда он однажды на танцах встретил Матрёну, она не произвела на него большого впечатления: лицо приятное, а так — маленькая, бледнокожая, тщедушная. Пётр любил девушек ядрёных, как говорится, кровь с молоком. Но когда он узнал, что девушка живёт с неходячей матерью в собственном доме, который построил её отец — счетовод в местном колхозе, всё переменилось: Матрёна стала Петру интересна, и он сразу предложил ей замужество. Он думал, что девушка будет долго ломаться, но она неожиданно быстро согласилась.

Войдя в её дом, Пётр сразу установил свои правила, которые Матрёна безропотно приняла. Она всегда и во всем подчинялась Петру. Был, правда, один момент, когда Матрёна показала характер. Это произошло, когда внезапно скончалась её сестра, и племянники остались сиротами. Пётр хотел сдать мальчишек в детдом, но Матрёна упёрлась, мол, не отдам племянников в чужие руки. Пётр даже побил её за строптивость, но Матрёна стояла на своём и впервые за время их семейной жизни пригрозила, что выгонит Петра, если он будет препятствовать ей взять на воспитание сирот.

«Вот Бог, а вот порог!» — так и сказала! Конечно, у Петра были женщины на стороне — мужчина он был видный, но ночевать всегда приходил домой. Матрёна либо не знала о его похождениях, либо делала вид, что не знает.

На фронте у Петра тоже были женщины, нечасто, но были. Однажды он закрутил роман со связисткой, в госпиталях в него влюблялись медсёстры. В последнем госпитале, где он пролежал дольше всего, молоденькая сестричка сильно по нему убивалась. Сам Пётр никогда не убивался по женщинам. Стоило ему овладеть объектом вожделения, как он тут же терял к нему интерес. О своих победах он нередко рассказывал фронтовым товарищам. В Германии ему приходилось насиловать немок, делал он это с особым остервенением, но об этом не хотел вспоминать даже в мужском кругу. Хотя сам Пётр слыл гулякой, он никогда не простил бы измену жене, тем более с врагом. Пётр верил, что жена хранила ему верность. Она не была из числа тех женщин, про которых в деревне говорят «слабая на передок». И всё же мать заронила ему в душу зерно сомнения.

Пётр постепенно привыкал к мирной жизни. Кое-что подремонтировал в доме, сходил на рыбалку с племянниками, перемигнулся с бывшими зазнобами — они его, как выяснилось, не забыли, и снова устроился в колхоз — трактористом. Председатель не посмотрел, что хромой, только и спросил Петра:

— Справишься?

— Справлюсь! — пообещал Пётр.

Но одна мысль всё время не давала ему покоя: его ли сын Андрейка.